Россия складывалась при расширении личных владений правителя Москвы, что совпадало с формированием самодержавия и образованием нации на громадной территории, присоединенной посредством колонизации. Выдающийся русский историк Сергей Соловьев охарактеризовал этот процесс как непрерывное распространение власти Москвы на новые земли. Процесс мог быть успешным только при наличии высокоцентрализованного государства, управляемого монархом, получившим полномочия свыше.
В XVIII и XIX столетиях самодержавие столкнулось с трудностями, вызванными тем, что возникла необходимость тщательно завуалировать его происхождение, основанное на земельной собственности. Таковое препятствовало новым методам управления и роняло лицо империи. Перемены, происходившие на протяжении столетий, постепенно сделали эту государственную конструкцию непригодной. Однако даже Николай II демонстрировал крайнюю приверженность к самодержавной модели, что уводило его назад, к эпохе, когда монарх считал государство личным владением и управлял им как семейной собственностью. В связи с этим можно вспомнить древнегреческих деспотов, почитавшихся главами семейных кланов и окруженных многочисленными слугами и рабами.
Но в XX столетии крепостного права уже не существовало, и крестьянский патриархальный уклад, при котором старший в роду являлся в народном представлении аналогом самодержца - sui generis опорой народной монархии, - отходил в прошлое. Глава крестьянской семьи мог испытывать крепкую приверженность к самодержавию уже оттого, что ощущал свое положение мини-монарха твердым лишь при условии, что над ним возвышается Великий Государь-батюшка. Но основания этого примитивного деревенского монархизма подтачивались по мере того, как крестьяне стали задаваться вопросом о смысле такой аналогии.
Сталин все глубже идентифицировал свой режим с имперским прошлым России и стремился использовать старые традиции для его поддержания. В принципе это не может не озадачивать: ведь царизм довольно быстро пришел к глубокому упадку. Но неверно преуменьшать действенность феномена и сводить его лишь к инструменту мобилизации сил народа против немецких захватчиков во время войны или просто ссылаться на расхожее мнение: «Русские не могут без царя». Это отвечало глубоким политическим и психологическим потребностям: и сам Сталин, и его режим нуждались в радикальном переосмыслении своей политической и идеологической сущности.
Сталин, по-видимому, хорошо понимал историческую эволюцию титулов правителей Руси. Первоначально правитель назывался князем, что было не особенно престижно, поскольку князей было много. Потом Василий III принял титул государя, но все это слишком напоминало титулы других правителей того времени. Титул царь - русский эквивалент германского кайзер и римского цезарь, - обретенный Иваном Грозным, впечатлял сильнее, а по отношению к Грозному он звучал даже зловеще. Наконец, Петр Великий остановил выбор на императоре, как на самом престижном титуле из всех возможных. Его наследники сохраняли за собой весь перечень титулов, начиная с императора. Сталин хотел найти свое место в этом списке. Однако выше императора никого не было, и ему пришлось остановиться на генералиссимусе - звании, которым не обладал никто из царей.
Мы не тратили бы время на ироничные экскурсы, если бы страсть к оглушительным титулам была присуща исключительно Сталину, однако ее разделяли и другие генеральные секретари. Это говорит о том, что при правителях, не знающих, что делать со своей властью, превалирует политическое пустословие.
Подобные политические и психологические заимствования из прошлого не должны заставить нас забыть главное: генералиссимус двигался в никуда. Утверждение своего родства с империей и, прежде всего, с ее царями, безжалостными строителями государства, должно было позволить ему отказаться от обязательств, которые он принял на себя, обещая построить социализм, что оказалось невозможным.