Серафим выставлял работы, исполненные в необычной технике, – на листах загрунтованного оргалита были изображены пейзажи: луг, река с берегами, заросшими лозой, стога в поле, пруд с кувшинками, лесная опушка… Тона в основном неяркие, палитра – скупая, много сепии, местами посверкивает серебро… Издали кажется – написано крупными мазками, и только подойдя ближе, видишь, что это не краски, а стрекозиные крылья. Огарков выклеивал картины из стрекозиных крыльев – их, этих сетчатых слюдяных чешуек, было бессчётное множество. Разумеется, первый вопрос из рядов собравшейся публики: где он добыл столько редкого художественного материала? Некоторые формулировали жёстче: восполним ли урон, нанесённый матери нашей – природе?
Нет, он не обрывал крылья небесным чудесницам: он собирал их, как собирают земные дары – землянику в лесу или янтарь на прусском взморье. Песчаные отмели реки, на берегах которой он гостил у приятеля прошлым летом, были усыпаны стрекозиными крыльями – объедками со стола каких-то юрких пичуг. Разноцветных лепестков было столько, что за пару недель он набрал их несметное количество.
Свидетельствую: тут были тёмно-синие, зелёные и дымчатые крылья красоток, серебристые, желтоватые и бледно-терракотовые – люток и стрелок, светло-бурые – стрекоз-коромысел, прозрачные, в густой сетке чёрных прожилок крылья «пиратов» и великое множество других. Откуда мне известны тонкости? Летнее детство я провёл в деревне (родители под Лугой снимали дачу), так что всех этих порхающих и нервно зависающих в пустоте попрыгуний я знал по именам и… если можно так выразиться, в глазастое лицо.
Емеля изучал развешенные по стенам работы с живым интересом. Что говорить, я не великий знаток визуальных искусств, но и мне картины понравились – оригинально, изысканно, воздушно…
После короткой речи длинноносого куратора (проект-манифестация, ля-ля-ля, мозаичная расколеровка, ля-ля-ля, первозданная искренность, хранящая трепет бытия, ля-ля-ля) и ещё более короткой речи автора (если уместен разговор о бионике, то и разговор о био-арте уместен тоже), в зал выкатили сервировочный столик с сухим вином, крекерами и пластиковыми стаканчиками. По совету Василька, знакомого с традиционной скупостью здешних фуршетов, мы захватили с собой бутылку водки. Василёк предупредил, что автор не чурается весёлой рюмочки – нет-нет, теперь уже без зловещих излишеств, хотя был период невоздержанности, обусловленный серьёзными причинами: в своё время (так случилось) Серафим подсел на героин, но нашёл силы самостоятельно, без посторонней помощи соскочить с иглы, что мало кому удаётся. Сработал инстинкт самосохранения: срок жизни героинового наркомана в среднем – семь лет. Огарков жизнь любил. Избавлялся от зависимости – через «синьку», которая выступала в роли заместителя; тут уж ничего не попишешь – клин клином. В те времена, когда соскакивал и его ломало, берегов не видел – нырял в стакан с головой; но теперь всё в границах меры.
Огарков, держа в руке банку пива, ходил по залу в кожаных, советских времён, офицерских сапогах и стёганом узбекском халате без подпояски; гости чокались с его жестянкой пластиковыми стаканчиками, поздравляли. Василёк подвёл нас к Серафиму и представил. Я достал из рюкзака бутылку хлебной, Красоткин – походные стальные стопки в замшевом чехле. Огарков одобрил:
– Пиво без водки – что паспорт без фотки.
Я наполнил расставленные на подоконнике стопки.
– Ну, чтоб пусто было тем, кто называет кислое сладким и выдаёт хлябь за твердь, – философически провозгласил Василёк.
Выпили. Красоткин принёс горсть крекеров и высыпал на подоконник – какая ни есть, а закуска.
– Хромовые… – Василёк со знанием дела (как правило, художники хорошо разбираются в материале) кивнул на сапоги Серафима. – Вещь!
– Да, – согласился Огарков. – По ноге садятся – и как влитые делаются. Только стягивать – морока. И Бога, и чёрта помянешь.
– Уходящая натура, – вздохнул Василёк.
– Зато благодаря сапогам мы, наконец, понимаем, зачем нужны женщины, – неожиданно признался Огарков.
– Серьёзно? – я не удержался.
– Они – лучшие помощницы в этом деле. – Пояснение было излишним, но, видимо, Серафима сбила с толку моя торопливая ирония. – Самое интересное – они не обижаются. Им нравится. Когда женщина снимает с мужчины сапоги, она понимает, что тот уже никуда не уйдёт, – и успокаивается. А когда женщина спокойна – спокоен и мужчина. А когда спокоен мужчина – спокоен мир.