– Интересная история… – В голове моей ворочалась какая-то неоформленная мысль. – Готовое практическое руководство для рыцарей тайного милосердия. Если бы галгаец не проболтался, сошло бы за эталон… – И тут я сообразил: – Выходит, идея шире христианского устава?
– Разумеется. И это нормально. Я знал таких людей, которые… Вот он атеист, а святой человек!
– Действительно, бывает. Так с чего начнём? – напомнил я Красоткину вопрос, который задал до истории о побратимах.
Емеля моргнул.
– Так, – сказал он, – понятно. Садись, Парис, – двойка. Объясняю снова: с этого и начнём – взашей со свадьбы.
– Я что-то не соображу… – не сообразил я.
– Фигурально. В переносном, конечно, смысле. Надо, дорогой ты мой, нанести Огаркову нежданную обиду, чтобы он даже и в фантазиях отсюда – с этой вот стороны, со стороны обидчика, – добра не ждал.
– За что, Емелюшка, родной? Так просто, за здорово живёшь – обидеть? На ровном месте?
– Вот именно, обидеть без вины. Оскорбление должно быть незаслуженным. – Для убедительности Емельян добавил: – Совиная тропа предполагает и такие узелки.
Мы прогуливались по Садовой – возле канала Грибоедова, в том месте, что зовётся «У семи мостов». Неподалёку, на Лермонтовском, располагалось издательство, где служил Красоткин, и я его в конце трудового дня навестил.
Середина мая – лучшая в Петербурге пора: кругом яркая глянцевая зелень, по газонам разбросаны брызги одуванчиков, под набережной вздыхает тихая вода, в кронах лип щебечут ангелы, пламенным шпицем сияет свеча колокольни Никольского собора… Сирень ещё не расцвела, но город уже полон красавиц и надежд на благодатное лето, словно предвкушает блаженство, как выпивоха перед застольем – тот всякий раз счастлив авансом, хотя опыт прошлого безнадёжен и говорит, что блаженство будет мимолётным. Словом, весна и небо перекрасит, и сердце подсластит. Мы с Красоткиным пришли сюда, на канал, проводить солнце – пора белых ночей близилась, но ещё не наступила.
– Пойду завтра на выставку – и всё улажу, – сказал Емеля, щурясь на небо.
– И я с тобой. – Мне было интересно, что же он задумал.
– Не стоит. Пусть тараканом, вредным существом в его глазах останусь только я. Мне это не важно, а ты… А ты пока от того, что станет говорить княгиня Марья Алексеевна, не вполне свободен.
Он был прав: я ещё не достиг совершенства. Мне требовалось всё время в ком-то отражаться, вынужденное одиночество тяготило меня, я чувствовал, что вяну в уединении, – рядом мне необходим был человек-зеркало, в глазах которого можно запечатлеть себя таким, каков я есть, или даже слегка покрасоваться. Да, Емеля был прав. Но – видит бог – я старался, я стремился к совершенству.
Купол над городом был недвижим – облака застыли на месте, будто налетели на небесную мель. На западе они темнели, сгущались в тучи, и из этих комковатых туч сквозь пробелы падали косые столбы света, словно Создатель ощупывал землю золотыми пальцами.
Через два дня мы встретились с Красоткиным в «Академии» у Овсянкина. Когда я подходил к заведению, с неба обрушился такой ливень, что первой каплей промочил меня до нитки, а во второй я едва не захлебнулся. Зашёл в кафе мокрый, как цуцик. Емеля уже был на месте – сидел за столиком со стаканом чая, в котором плавал круглый срез лимона. Только подсел к нему, как за окном полыхнула молния, и тут же с треском грянул гром.