– Ничего, ничего, – утешил он. – Какой Бог промочит, такой и высушит.
– Чистая преисподняя.
Я пожал Красоткину руку и, жестом поприветствовав Овсянкина за стойкой, тоже попросил себе чай с лимоном.
– Ты что же, видал её? – Емеля просиял своей располагающей улыбкой. – Уже дышало на тебя дыханьем льда потустороннее?
– А как же! Дышало, и не раз.
– Ну-ка, выкладывай…
Брата по ордену я томить не стал:
– Помнишь, учился с нами в университете Дронов?
Он помнил. Дронова все тогда звали Астрономом, потому что дома у него на полке стоял старый медный кипрегель.
– Так вот, – продолжил я, – не могу сказать, что мы дружили, но одно время вместе бражничали. Однажды встретил его в компании с каким-то приятелем, они как раз шли к Астроному на пестринку – родители Дронова, геологи (их кипрегель на полке и стоял), как раз в поле отправились. Астроном и меня к себе позвал. А жил он, как сейчас помню, на Лесном. Прежде я у него не был, но запомнил крепко. Доехали до Финбана, прошлись пешочком. Квартира большая, дом добротный, довоенный. Сели, выпиваем. Хорошо выпиваем. Потом приятель Астронома куда-то исчез, а мы с хозяином остались. Он мне говорит: «Если ты тоже надумал исчезнуть, то зря. Выпивка ещё есть». – «Нет, – говорю, – никуда мне не надо». Продолжаем. А на улице уже темно – ночь. «Я, – говорю, – уже на транспорт не успею. Трамвай не ходит, метро закрыто». – «А что, – спрашивает он, – думаешь, у меня для тебя койки не найдётся?» – «Койка – это хорошо, – отвечаю. – Тогда я никуда не пойду». Дальше сидим. А как допили всё, он у стола на диванчик рухнул. Но перед тем рукой махнул – по коридору меня в соседнюю комнату отправил. Пошёл я туда спать, а там девочка такая – примерно старшего школьного возраста, лет шестнадцать-семнадцать на вид. «А, – говорит, – здравствуй. Сейчас я тебе постелю». И застилает мне кровать – простынка, одеяло, подушка… Помогает раздеться, всё так чинно. Я ложусь себе спокойно, лежу, в окно смотрю, где полная луна в серебряном ореоле. А через некоторое время ко мне под одеяло залезает эта девочка. «Я, – говорит, – сестра его – Алёна». Дронова, то есть, она сестра. И так нежно рукой меня обнимает и голову на плечо кладёт.
– Кто про что, а лысый про расчёску! – расхохотался Емельян.
– Ты дальше слушай. Голову, значит, на плечо кладёт – и рукой холодной живот мой гладит… «Сейчас, – говорю ей, – до греха дойдёт. Ещё немного, и не смогу сдержаться». – «А я уже не могу, – отвечает. – Я всё мечтаю, чтобы влюбился в меня кто-нибудь. Например, ты. А то в меня никто никогда не влюблялся». Ну и, понятно, не сдержались. Всё у нас, значит, получается, но я при этом страшно озадачен: школьница-то она школьница, а… Я хоть и выпил, но теряюсь. Девочке, вроде, ничего, нравится, а я в недоумении: сама молоденькая, а туфелька вон какая разношенная… В общем, умаялся, а толку нет. «Ничего, – говорит, – продолжим утром». И я благополучно засыпаю.
– И всё, что ли?
Овсянкин принёс стакан чая и поинтересовался: что-нибудь ещё? Огласил меню, где среди прочих блюд была даже дичь, – в друзьях у него, кажется, водились охотники, так что морозилка «Академии» после закрытия весенней охоты была забита утками и вальдшнепами. Мокрый и оттого озябший, я не вполне ещё осознавал свои желания, поэтому с заказом решил повременить – попросил только стопку коковки.
– Нет, родной, не всё, – был мой ответ Емеле. – Утром, в сумерках ещё, просыпаюсь – через Алёну спящую перевалился, как Суворов через Альпы, поднялся, в уборную прошёл. Оправился, умылся… Возвращаюсь в свою опочивальню – а её уж нет, Алёны этой. А когда проснулся – была. Точно была. Чу, на кухне кто-то посудой гремит. Прошёл на кухню – а там Астроном, брат её, чайник ставит.
– Врёшь ты всё! – махнул рукой Красоткин. – Нет у Дронова никакой сестры.
– А я про что! «Где, – говорю, – Астроном, сестра твоя?» А он: «Какая сестра? Нет у меня сестры». Ни брата, говорит, ни сестры – один я у родителей, мол. Что со мной тут сделалось…
– Что?
– Нет у меня такой чёрной краски, чтобы это описать. Понял? – Обжигаясь, я отпил из стакана глоток чая. – Суккуб. Это ко мне суккуб под одеяло приходил. Или ведьма – из тех, что ночами летают на свиньях над Полтавой.
Красоткин, похоже, озадачился.
Помолчали. Мокрая футболка липла к телу. Подумал, не поделиться ли с Емелей ещё каким-нибудь душераздирающим примером встречи с потусторонним, но решил – достаточно.