– А ты? – спросил я Красоткина. – Ты Огаркова видел?
– Видел.
– И что?
– Пришёл на Пушкинскую, ещё раз посмотрел выставку, внимательно так посмотрел, с выразительной мимикой… Высказываю всем видом молчаливое недовольство. Потом подошёл к Серафиму – и говорю: «У вас лицо неталантливого человека».
– Надо же! – Я невольно шлёпнул ладонью по столу. – А он?
– Он, понятно, опешил. А потом нашёлся и говорит: «Вы можете по лицу судить о дарованиях?». А я ему: мол, нет, по лицу я могу судить только об их отсутствии.
– Жестоко! – Ещё один шлепок по столу.
– Конечно, такое слышать всякому обидно, а уж художнику и подавно. Ты знаешь, мне показалось, он вот-вот меня ударит. – Красоткин почесал переносицу так, будто поправлял незримые очки. – Говорят, хороший нос кулак за неделю чует… Но – не ударил, сдержал себя. Сдержал себя – и говорит: «Какой вы некультурный. Вы москвич?».
Я рассмеялся:
– Хорошо ответил!
– Мне тоже понравилось, – признал Емельян. – Но дело сделано.
Он опять замолчал. Видимо, сомневался в моей сообразительности – и раздумывал, стоит ли пояснять истинный смысл события.
– Знаешь, – наконец сказал Красоткин, – бывают люди, которые по себе оставляют такую память, будто испустили зловоние, – самих уж нет, а смрадный дух остался.
– Известно, – согласился я, – бывают.
– Вот и я у Серафима в памяти оставил такой след. Так что можно смело браться за дело: под подозрение, будто бы мы причастны к каким-то вдохновляющим событиям, теперь – убей бог – не попадём.
Излишне было повторять и растолковывать, но, вероятно, сомнения в моей смышлёности в Красоткине возобладали. Я махом осушил поданную Овсянкиным стопку.
– И вообще, Парис, – продолжил Емельян, – мне думается, что, по большому счёту, путь тайного благодеяния – единственный путь помощи, который не ввергает человека в невольный грех.
– Кого именно? Того, кто помогает, или того, кому?
– Обоих. Первого уберегает от самолюбования, самодовольства и кичливости, а второго… – Красоткин некоторое время собирался с мыслями. – Знаешь, нередко так случается, что люди презирают своих благодетелей. И даже больше – ненавидят. Причин тому немало. Главная состоит в том, что, получив помощь и приняв заботу однажды, человек невольно рассчитывает при новой нужде получить их снова. И если окажется, что помощь не пришла, или пришла не так, не в той мере или не в том виде, как ожидалось, – низкие чувства начинают злым червём кусать и грызть человеку сердце. И тут уж так заведено, что… – Он развёл руки, как бы удостоверяя неизбежное. – Словом, мы начинаем ненавидеть того, кто стал причиной наших низких чувств.
– В то время как истинная причина этих низких чувств – в нас самих, – глубокомысленно заметил я.
– Да, это так. Но что нам поделать со своей природой, когда она себя… нас, то есть, обеляет, а в бедах всякий раз винит другого? Вина всё время сходит с нас, как с решета вода… – Емеля, не вынимая ложечки из стакана, сделал глоток чая. – А если человек гордец, тут дело вовсе дрянь. Он оскорблён в душе – он получил помощь от того, кого, как личность, ставил ниже, считал прозаичнее и недостойнее себя: не так умён, не так возвышен, грубее чувствует и… чёрт знает каких только в нём изъянов нет. И вот теперь приходится терпеть милость от того, кто во всём тебе уступает, кроме как в одном – он способен оказать тебе унизительную помощь. Приходится терпеть, потому что – а куда деваться? – нужда. – Красоткин снова развёл руки. – И тут уже недалеко до мысли, что этот недостойный, но крепко на ногах стоящий прыщ тебя, такого изысканного, одарённого, но оказавшегося придавленным тяжким земным бременем, просто обязан благодеяниями осыпать. Обязан тебе всё своё посильное и непосильное участие отдать. Обязан, и всё. Человек – известная шельма. Помнишь Алёшу, мрачного поэта?
Как тут забудешь. Я помнил.
– Так вот, – Красоткин откинулся на спинку стула, – однажды он в порыве задушевной откровенности… Хотя какая, к чёрту, может с ним быть задушевность? Словом, однажды он признался мне, что не может – ну вот не может, хоть убей! – считать хорошим человеком того, кому не нравятся его стихи. Представляешь? Понимает, что форменная ерунда, – но ничего не в состоянии с собой поделать! – Емеля, не выпуская стакан, описал им в пространстве дугу. – Так скажи, Парис, разве хотим мы добрыми делами вызвать в ком-то презрение и ненависть?
– Ещё чего…
– Вот то-то и оно.
Что тут сказать? Мой брат по ордену глубоко копнул – на целый штык лопаты. Кажется, наш разговор услышали и в высях – словно по заказу, за окном снова полыхнуло и раздался очередной оглушительный треск, так что припаркованные на улице машины запричитали на разные голоса разбуженной сигнализацией.