6. Ползи, улитка
Нынешние обстоятельства жизни Огаркова были таковы. Мать его умерла пару лет назад. Их небольшую квартиру в Столярном переулке Серафим теперь сдавал, а на вырученные деньги снимал старый деревянный дом в Тарховке, где оборудовал художественную мастерскую, служившую ему разом и фотолабораторией.
Свободных денег оставалось кот наплакал, так что спутницей его дней была скудость, постоянная нехватка. Потому, должно быть, Огарков наловчился делать всяческие заготовки: мариновал бутоны одуванчиков, получая в результате что-то вроде каперсов, срезал молодые, закрученные галактикой побеги орляка, которые частью жарил свежими, а частью отправлял в засол, летом и осенью собирал в лесу грибы, высушивая губчатые и соля пластинчатые, а кроме того, разводил виноградных улиток – художник в жизни, он выдавал нужду за гастрономические изыски.
Серафим был трудолюбив в том деле, к которому лежало сердце, но обратить своё трудолюбие в достойный заработок у него не получалось. Не знаю, почему, – возможно, работа, в которую он добровольно и добросовестно впрягался, виделась ему не как источник средств к существованию, а как своеобразная страховка, условие экзистенциальной безопасности – вероятно, он был из тех людей, которые всерьёз считают, что небеса гарантированно берегут их от крупных бед, пока они не закончат то или иное начатое дело, угодное вселенскому созвучию и ладу. Другими делами Серафим не занимался.
Отношения с женщинами у него в последнее время складывались кратковременные, а ему в доме определённо нужна была хозяйка – о быт подчас может разбиться и любовная лодка, что уж говорить о «Летучем голландце» творческой мечты. Заботы по дому на себя должна брать женщина – брать и избавлять своего ясноглазого от роя вредных мыслей о тряпке, венике, кастрюле и плите. А без того, в заботах этих, и самый безупречный предсказатель погоды непременно опоздает на утренний эфир из-за нежданного снегопада.
Что касается меня, то я на тот момент уже обитал в бабушкиной квартире на углу 7-й линии и Академического переулка, где до поры препоручил заботу о жилище одной околонаучной подружке (работала лаборанткой на кафедре зоологии беспозвоночных Герценовского университета) – Гитане, получившей такое прозвище (несмотря на голубые глаза) за вороные (краска) волосы, грациозную гибкость и лёгкую смуглоту кожи, гладкой и нежной до восторга. Впрочем, возможно, виной тому и простое созвучие – звали смуглянку Таня. В бесконечной борьбе за молодость и красоту (хотя она безо всякой борьбы была молода и красива) против времени, огорчений и стрессов сердце её покрылось колючей кожурой – дикобраз в иголках. Я искололся о них, пытаясь достучаться. Но скоро всё понял – и оставил её колючее сердце в покое, больше туда не лез. Исключительно под юбку.
Красоткин же соблюдал одиночество. То есть у него случались, конечно, интрижки – без них куда? – но всё как-то не крепко, мимолётно. Думаю, он опасался, что невольно перенаправит на свою избранницу все заботы тайного милосердия, и тогда сил его уже не хватит на других. А если посвятить её в сёстры по вере в благодать незримой заботы, чтобы вместе шагать по совиной тропе, то непременно вскоре даст знать о себе червяк непроизвольной ревности – ведь ей тогда придётся кому-то, кроме него, дарить своё внимание. Словом, куда ни кинь… А в остальном, по большей части удовлетворённый одиночеством, он, полагаю, думал, что в состоянии покоя (домашнего, который ни с кем не разделён) человек вполне может чувствовать себя счастливым. Так, вероятно, полагают миллионы людей, в то время как другие миллионы ищут счастья в противоположном. Как это совместить, чтобы хватило счастья всем? Мой разум недостаточно силён, ему не по зубам эта задача.
Источником сведений о Серафиме вновь послужил длинноволосый Василёк, пришедший в гости к Емельяну со своей пучеглазой подружкой Миленой. Причём всё выложил сам, без расспросов, – вот, мол, какого замечательного и редкого по душевным свойствам человека ты не разглядел, Емеля. Не разглядел – и огорчил. Я тоже по случаю оказался в тот день у Красоткина, где варил на коммунальной кухне глинтвейн, благо очередные старушки-соседки сидели по своим кельям.
– На чём же вы с Огарковым схлестнулись? – спросил Василёк Емельяна, когда я занёс в комнату пускающую ароматные пары кастрюлю. – Серафим с людьми попусту не лается, а тебя сразу – чик! – и в мелкие рогатые скоты определил. Ты, говорит мне, что за козла на выставку привёл?