– Что-то в этом есть, – задумчиво рассудил Красоткин. – Какая-то тёмная правда. Хотя, как мне кажется, незнание пороков куда полезнее для человека, чем знание добродетелей.
– Заявляю, как художник. – Василёк сделал добрый глоток, после чего извлёк двумя пальцами изо рта гвоздик гвоздики. – Недаром жизнестроительные планы вождей народов, их представления о «небе на земле» так напоминают эстетизм в искусстве. В том самом искусстве, которое, как я уже сказал, имеет дело с нагими чувствами. Не замечали? Художник-перфекционист в силу своего дарования стремится к совершенству, к прозрачной чистоте воплощения замысла. Так же и вождь, озарённый идеей, – голосом Василёк выделил последнее слово, – стремится к удалению того тумана, который застит вид на замысел его идеального общежития. Ведь в прекрасном завтра нет места мутному планктону жизни – бездельнику, считающему ворон, небритому старику на костылях, хмельному дворнику, кукишу в кармане и многому другому, подхрамывающему, невнятному и просто некрасивому, – Василёк снова поднял над столом руку и качнул ею из стороны в сторону: – Это маятник. Понимаете? Это такие качели. Отведи их в сторону идеальной благодати – и следом они отлетят к бессердечию, нетерпимости, изуверству. Всё это нам не раз явлено. Всё чётко отслежено в летописях человечества. Те времена, что дали миру произведения, удивительные по красоте и силе духа, запомнились потомкам не только стремлением к прекрасному и справедливому. Те времена всегда оставляют в памяти сопутствующий след – кровавую борозду жутких преступлений и скотского вандализма.
– Это точно, – подтвердил Емеля. – У толпы от объятий до распятий – полшага. Как верно ты это изобразил, как живописно…
– Для художника ты слишком красноречив. – Я вновь разлил по стаканам глинтвейн, любуясь его жарким рубиновым цветом. – Вероятно, ты художник-оборотень.
– Всю неделю – мазилка, – Василёк взял ломтик сушёного яблока, – а по субботам – курский соловей.
Я не сказал: мы собрались у Емельяна в субботу.
Как бы то ни было, по итогу застольного разговора в повышенном интересе к фигуре Огаркова ни Василёк, ни его подружка нас с Красоткиным заподозрить не имели повода. А между тем, за живой беседой мы просидели у Емели до вечера, благо кастрюля была пятилитровой, и многое узнали о Серафиме из естественного тока их речей.
– Знаешь, – сообщила пучеглазая Милена, когда я прощался с ней и её художником-оборотнем на Гороховой (мне надо было в сторону Адмиралтейства, на Дворцовый мост, а им – на Загородный и Звенигородскую, к метро), – недавно я Катю встретила на улице… Ну, ту, с которой ты был на новоселье у Емели. Её теперь и не узнать, такая стала… Да я и не узнала – она сама окликнула.
Не понимаю, что на меня нашло: сдержавшись, я не уточнил, какая Катя стала, а сделал зачем-то значительное, как бы осведомлённое о всём на свете лицо – хорошая разметка на плохой дороге, – и мы расстались.
Прежде я упоминал о Жанне, которой не хватало в жизни торжественности – ковров, скрипичной музыки, оперных арий и невольников с опахалами. Мечтая о режиссуре и стремясь столкнуться с фильмопроизводством вживую, она закончила институт кино и телевидения и теперь работала на «Ленфильме» кем-то вроде кастинг-директора.
Мы расстались друзьями – какие бы соображения ни приводились на этот счёт, такое фантастическое обстоятельство вполне возможно. Наше взаимное любопытство не переросло ни в испепеляющее чувство, ни в мрачную зависимость, ни в совестливую привязанность (вроде затёртого «ты в ответе за тех, кого приручил»), и мы, распознав первые признаки пресыщения, понемногу, без ревности и обид, отдалились, вернувшись каждый на свою орбиту. Однако не потеряли друг друга из виду – иногда болтали по телефону, делясь новостями, искренне радовались нечаянным пересечениям, готовы были протянуть руку помощи, если это было по силам, и регулярно, едва не по-родственному, обменивались поздравлениями с Новым годом, Рождеством, Пасхой, 9 Мая и днём рождения.
Как друзья, иной раз мы даже поверяли друг другу сердечные секреты и делились планами на будущее. Так я узнал о её романе с Огарковым, случившемся ещё до нашей с Жанной встречи в «Fish Fabrique» на концерте «Колибри». Кто бы мог подумать, что всё это однажды окажется кстати?
30 мая – день поминовения Орлеанской девы. Чем не повод? 30 мая я Жанне позвонил. Она, как оказалось, недавно вернулась из двухнедельной поездки по Вьетнаму и, понятно, была полна тропических впечатлений, которые сочились из неё, как сок из сливы, лопнувшей на ветке от избытка спелости.