Что здесь сказать? Дело серьёзное. Вот поведёшься с каким-нибудь «заморышем ненаглядным», намагниченным на заразу, с какой-нибудь ипохондрией, обсыпанной диагнозами, будто бублик маком, – тут и возненавидишь медицину, как чёрт животворящую молитву.
Спустя недели полторы я подкатил на велосипеде к «Академии» – перекусить после рабочего дня, наполненного спицами, тормозными тросами, ступичными подшипниками и остро пахнущими резиной камерами.
Пристегнув коня противоугонным замком к водосточной трубе, зашёл в кафе – и тут же наткнулся на Огаркова. Он сидел за столиком возле окна, хорошо освещённый незакатным светом июньских небес, однако признал я его не сразу. Дело в том, что левую сторону его лица от лба до подбородка рассекал безобразный шрам – рубец от недавно затянувшейся раны, до неузнаваемости искажавший привычный облик. Нам неловко смотреть на чужое уродство, поэтому я быстро отвёл взгляд, – и только минуту спустя сообразил: да это же Серафим!
– Что случилось? – подойдя к стойке, шёпотом спросил я Овсянкина и кивнул на столик у окна.
Овсянкин, глаза которого и без того смотрели в разные стороны, криво усмехнулся.
– Пришёл со съёмок. Играют гиблое Средневековье… Прикинь, переодеться переоделся, а грим не снял. Так и ходит касабланкой, людей пугает.
Точно. Режиссёр – зубр из последних, которого упоминала Жанна, – снимал что-то фантастическое про далёкий мир, застрявший в эпохе кинжалов милосердия, испанских сапог, отчаянной нетолерантности и грубых развлечений. Калечить реальность было в духе зубра – его привлекала в жизни не красота, а роковое несовершенство, он любил мир, как своё рыхлое, больное тело, богатое туком, жёлчью и червоточинами, – отсюда неприятие и даже нетерпимость ко всякой живописности в искусстве, ко всякому природному великолепию и пригожеству. Фильмы, где он препарировал ту или иную нервно пульсирующую в его разуме тему, сочились сумеречными туманами, дышали испарениями беды и тревоги, хлюпали раскисшей грязью, распахивались чревами бараков, щетинились костяками развалин, бряцали бесконечными сумбурными шумами, словно истекали какими-то физиологическими жидкостями… Довольно неприятное зрелище, но завораживающее любовно выпестованной, доведённой до изыска безыскусностью. Очарование прозекторской – иначе и не скажешь. Ведь процедура поиска сокрытой правды по существу – путь обретения желаемого через отрицание данного. Найдёшь ли, обретёшь – неизвестно, но всё вокруг в поисках распотрошишь – определённо. Как мог он, зубр, допустить Огаркова под объектив камеры – в неизуродованном виде, исполненного очей и строгой красоты? Никак не мог.
Но дело, собственно, не в этом. Дело в том, что тут, в «Академии», у барной стойки я понял наконец, что имел в виду Емеля, говоря о счастье тайного, доброго и справедливого властелина. О том особого рода чувстве, описать которое, ввиду его чрезвычайной редкости, вряд ли возможно. Здесь чувство это внезапно меня коснулось – и я, тихо ликуя, ощутил, как кто-то мягкой пушинкой провёл по моему сердцу.
7. Тетрадь для комплиментов
Встречаются доверчивые люди, которые за чистую монету принимают все слова, какая бы нелепица за ними ни стояла. Виной тому их, этих людей, особое устройство: они наделены способностью к чрезмерному смущению – болезненной невозможностью обидеть другого. Кажется, усомнись они только в правдивости чужих слов – как тут же сами сгорят от стыда. Даже если между ними и говорящим нет обратной связи, и слова эти – чьи-то предвыборные обещания или чепуха беззастенчивой рекламы. Да и к самим себе у них строгий счёт, без снисхождения. Попадётся такому прохожий на улице, какой-нибудь гость нашего города, и спросит: «Далеко ли до Кирочной?», и тот, едва выйдя из задумчивости, оглянется кругом и второпях ответит: «Два квартала». А после, разойдясь уже с незнакомцем, сообразит, что не два, а все четыре, и мучается, и краснеет, и жмурится со сраму, что обманул, невольно втёр очки кому-то, кого никогда больше во всю жизнь не встретит. Такие доверчивые и совестливые люди легко поддаются очарованию. Для них последняя прочитанная книга всякий раз становится чем-то вроде Священного Писания – они цитируют её, заключённые в ней идеи и мысли становятся их идеями и мыслями, а приводимые факты и цифры принимаются на веру, поскольку – ну с какой стати автору врать? И так до тех пор, пока не увлекутся следующим сочинением.