Ещё тогда, когда она ходила за рассольником, я приметил на подоконнике в столовой ту самую тетрадь, которая уже попадалась мне на глаза прежде, когда я жил здесь, – но место ей тогда было не на виду, а на туалетном столике в спальне матери (что не помешало мне с ней, с тетрадью этой, познакомиться – любопытство порой сильнее хороших манер). Видимо, теперь, оставшись в одиночестве, мать преступила былые правила и, доверяя пустому жилищу, оставляла тетрадь там, где случилось.
Пока на кухне гремела посуда, я подошёл к окну, открыл тетрадь и пролистал случайные страницы.
«Ангелок, а в глазах чертенята, – прочитал вначале, и далее в скобках: – (Мне 8 лет; сказал дядя Коля, пришедший в гости к родителям на Новый год.)»
Страницы выпадали непроизвольно, и взгляд выхватывал записи наугад.
«Какая у вашей Анечки осанка. Любо-дорого смотреть. А то ведь без осанки и конь – корова. (Мне 11 лет; сказала тётя Вера маме на бальных танцах.)»
«Ты умеешь жадно мечтать. (Мне 17 лет; сказал Венчиков, преподаватель по физиологии питания.)»
«Тебя надо любить, не включая воображение, иначе ужас. Если в трёх словах: ты – таблетка от покоя. (Мне 19 лет; сказал Виталик с выпускного курса.)»
«Ты вся сделана из зефира и взбитых сливок. (Мне 22 года; сказал кондитер Сергей на дне рождения у Вики.)»
«Выходи за меня, и я велю зеркалам в своём доме отражать тебя такой, какой ты себе нравишься. (Мне 23 года; сказал толстый Женя на концерте Пугачёвой.)»
«Вы, Анна Константиновна, объясняете так терпеливо и доброжелательно, что мы невольно чувствуем себя неполноценными. (Мне 37 лет; сказал Иван Фёдорович на родительском собрании.)»
«Ты точно прекрасный дракон, который ищет царство, достойное того, чтобы его разрушить. (Мне 42 года; сказал прилипчивый Аркадий с прядью волос на лысине.)»
«Смотрю, ты хлопотунья. Вся в заботах, вся в делах… Так, глядишь, тебе и помереть будет некогда. (Мне 55 лет; сказал грубый сосед – автобусная экскурсия по Флоренции.)»
Последняя запись выглядела следующим образом:
«Вы похожи на женщину, которая много страдала, но много и наслаждалась. Такие женщины, выходя из храма, оставляют свою свечу горящей. (Мне 58 лет; сказал незнакомый мужчина у гардеробной стойки в Мариинке, подавая мне пальто.)»
Какая насыщенная чувствами жизнь!.. И вместе с тем страницы холодили подспудной горечью – никакой, даже самый захудалый комплимент от моего отца на глаза не попался. Их здесь просто не было – в своё время я изучал записи подробнее и знал об этом, – а ведь он определённо говорил любезности и пел хвалы. Да-да, галантерейничал и славил. Все так поступают, пока не обживутся бок о бок до привычки. Выходит, всё здесь записанное – потаённый укор: другие замечают, ценят, чтут, а ты… Укор, выраженный в попытке вычитания его из собственной жизни. На беду ли, к счастью ли, – вычитания совершенно невозможного. Всегда остаётся след: к примеру, вот этот холод на страницах. Они, мои родители, теперь словно бы пребывали в абсолютной недосягаемости друг для друга: одна жила в апреле, другой – в четверге, и между ними горой лежала большая, студенистая, уже остывшая обида, которую невозможно одолеть. Да никто, похоже, и не пытался. Но сделать бывшее не-бывшим, как полагали схоласты, не может даже Всемогущий.
Помимо главной героини, все упомянутые здесь персонажи представлялись существами фантомными, сотканными из чистого эфира (метафора вполне могла сойти за комплимент и оказаться тут, в тетради, услышь её мать за спиной и прими на свой счёт), – ни один из них не был мне известен, кроме мелькнувшей бабушки, квартиру которой я унаследовал, но у меня не хватало фантазии вообразить её, бабушку, молодой.
В дверях столовой с блюдом в руках – говяжьи отбивные, окружённые цветной капустой, обжаренной в панировке до румяной корочки, – возникла мать.
– Вот ты сказал, Сашенька, что надежда невелика. Что вряд ли люди когда-нибудь достигнут цели всеобщего соединения в любви. – Оказывается, разговор о внуках был не закончен. – Не согласна. Ведь по другому-то никак. Бог – не Тимошка, видит немножко…
Она расположила блюдо на столе и жестом предложила мне угощаться.
– Представь только, что Создатель для достижения этой вот цели единения сотворил бы людей иными. Допустим, тоже смертными, но без страстей. То есть без одной – той, от которой родятся дети. Или же сотворил бы их вечными. Что тогда?
– Что? – Попробуй-ка представь такое; не легче, чем вообразить бабушку молодой.
– А то, что в первом случае люди прожили бы жизнь и, не достигнув цели, все бы умерли. И Богу пришлось бы сотворять новых людей, а потом ещё и ещё, покуда хватит глины. Ну а будь они вечными, тогда, быть может, – хоть это и очень сложно: преображаться не в череде поколений, а самому в себе, – через многие века или даже тысячелетия они, совершая и исправляя ошибки, пришли бы к идеалу. Но тогда зачем они дальше? Такие вечные… Как с ними быть? Вот и выходит, что так, как есть, всего и лучше.