Мне сразу стало не до отбивной и уж тем более не до пирога. С трудом сдержав волнение, я ровным голосом изрёк:
– Отец здесь какой-то невесёлый, – и добавил веско: – Налей-ка, мама, рюмку – сухая ложка рот дерёт.
Что услышал в ответ, не помню.
Прежде так и не нашёл случая сказать несколько слов об отце, а ведь ему я не меньше, чем матери, обязан событием своего появления на свет. Дальше тянуть некуда.
Во-первых, его звали Виктор. Сорок седьмого года рождения, он был дитя Победы. Демобилизовавшись, мой дед Олег вернулся домой в сорок шестом (лейтенант, полковая разведка, четыре ранения, грудь в орденах… нет, без подробностей – это моё и со мной, не напоказ, пусть так и будет), и сразу за дело: увёл у какого-то студента лучшую на свете девушку, женился на ней, народил детей. Отец – первенец, потому и Победитель, следом – неуёмный дядя Лёша.
Во-вторых… Жизнь, на вид даже вполне благополучная (да у кого ж она гладка?), порой похожа на тяжёлый и мучительный недуг. Не каждый способен вынести его без обезболивающего. Кто-то находит анестезию в вине, кто-то – в искусстве, а есть особо одарённые – те умудряются и там, и там. Мой отец забывался сначала в поездках в горы (в детстве два раза брал меня с собой на Алтай, где мы ползали с ним по Белухе и поднимались к Северо-Чуйским снежникам), а потом – в азарте собирательства: он коллекционировал птичьи яйца. Собрание его хранилось в специальных застеклённых коробках, поделённых на ячейки: каждому яйцу – своё убежище, выстеленное и обложенное по краям где мхом, где сухой травой, где ягелем, где пухом – вроде гнезда. По собственноручно нарисованному отцом эскизу мебельщики изготовили специальный шкаф (массив дуба – только скупердяй и посредственность экономят на деле любви), где эти коробки были установлены в два вертикальных ряда на деревянные направляющие и извлекались, как выдвижные ящики в комоде. Время от времени отец доставал коробки из шкафа одну за другой и любовался сокровищем. Здесь были голубые в табачных пестринах яйца дроздов; белые с бурым крапом сорочьи; небесно-лазурные серой цапли и крафтовые в буро-зеленоватых мазках и пятнышках, будто старый глобус с островками и архипелагами, цапли белой; были бледно-голубые яйца болотной камышовки; бумажно-белые вяхиря; красные, как пасхальная крашенка, малой кукушки; розоватые в чёрно-бурых кляксах глухаря; светло-терракотовые с густым коричневатым пятнением тетеревиные; розовые в серых брызгах пеночки; кремово-белые с голубоватыми прожилками, словно вены или водяные знаки, большого крохаля, и много чьи ещё – всех не упомнишь, их были сотни. Уже забыл, что он считал звездой своей коллекции – зелёное, едва помещающееся на ладони яйцо новогвинейского казуара, добытое неведомым путём, или бирюзовую горошину, снесённую каким-то (отец точно знал, каким) колибри, доставленную ему в подарок приятелем, ещё в советские времена строившим в Бразилии ГЭС на Паране… В подобном деле важен не размер, но редкость – в ней, в редкости, достоинство. А что касается размера… в отдельной жестяной банке из-под форсманского чая отец хранил костяное, с рельефной, точно апельсиновая кожура, скорлупой яйцо африканского страуса, поскольку в застеклённую коробку оно, как медведь в теремок, не вмещалось.
Думаю, при всей своей строгости он был неплохим человеком, и желал мне добра, но в вопросах воспитания разбирался не очень; вступая со мной, ершистым подростком, в спор, он не стремился вникнуть в доводы оппонента (допускаю, дурацкие и незрелые), не искал всестороннего охвата в постижении обсуждаемого предмета, но, напротив, – стремился к полному торжеству над собеседником, желая не то что переубедить, а подчистую перевербовать упрямца. Он всякий раз хотел во что бы то ни стало склонить меня к своему взгляду как единственно верному; не просто обратить в свою веру, а добиться того, чтобы я искренне полюбил его версию истины и был ему благодарен за то, что он столь щедро ею поделился. А если этого не случалось (как правило, не случалось), то сам преступный факт наличия у меня собственного мнения вменялся мне в вину. Результат подобных воспитательных бесед был предсказуем (в психологии на этот случай есть специальный термин – «антисценарий»): когда отец одобрял действия власти, я готов был записаться в бунтари, когда он брался толковать веру и защищать Церковь, у меня начинался атеистический припадок, когда он рассуждал об архитектуре или живописи, во мне просыпался вандал.