Вероятно, я не лучший на свете сын (да что там, точно не лучший), но свою вину ни на кого не перекладываю, потому что это гадость – перекладывать вину. Всё, что во мне есть и что со мной было, – всё это на моей совести, и мне с этим жить.
Так что же произошло с отцом? Почему ушёл из дома? Заела рутина будней? Разлюбил? (На этот счёт имею мнение: любовь не просто так проходит – любовь любовью губится…) В своё время я думал над этим – и для себя решил, что дело вот в чём. У мужчин случается такой период в жизни, когда гора скопившихся проблем набирает критический вес, переходит в новое качество и начинает скверно сказываться на самоощущении. Теперь это называют кризисом среднего возраста, а в прошлые времена недуг был безымянным. Отец, пусть и запоздало (в его случае это был кризис не среднего, а зрелого возраста), столкнулся именно с этим: сумма огорчений незаметно приобрела свойство роковой неразрешимости – его словно могильной плитой придавило, и он лежал под ней, при этом чувствуя себя вполне живым – пусть не во цвете лет (пятьдесят), но всё ещё с трепетом желаний в густеющей крови. В конце концов, бывает же и позднее цветение: взять астры – те горят до самых холодов, до заморозков…
О каких огорчениях речь? Да хоть об этих:
• что-то скрипит и щёлкает в коленях, отчего теперь приходится ступать на уличный поребрик, а не вскакивать, как прежде;
• ясно обозначился предел дерзаний по службе и в жизни;
• временами чувствуешь зависимость от тех, кому раньше ты был глава и опора;
• куда-то подевалась молодость – разом и тихо, не простившись;
• подумать только, сколько возможностей упущено – сколько и, чёрт подери, каких;
• теперь планы строишь так, как велит заветное правило петербуржца: один день – одно дело;
• на бока наплывает жирок, опадают мышцы;
• былая отвага просится в отпуск;
• во дворе бесконечная неразбериха с парковкой;
• пора наконец заняться зубами;
• и – ты никогда уже не станешь желанным принцем для юной нимфы из соседнего подъезда, которая выводит по утрам на прогулку спаниеля… то есть – по-честному не станешь, по зову её сердца…
Но главное: выдохлось чувство чудесной полноты жизни, волнующее ожидание любви, оставило ощущение, что у тебя всё ещё будет, всё ещё впереди, пропала летучая лёгкость души и беспричинная радость встречи нового дня, которая волной накатывала раньше, когда открывал по утрам глаза.
И тогда он взбунтовался. Он попытался вновь ухватить Бога за бороду. И сделал это решительно.
Так приблизительно я думал об отце, пытаясь понять причину его радикального жеста. И мне, признаться, нравилось так думать – про решительный шаг, про готовность к бунту… Почему? А вот почему: имея перед собой такой пример, невольно начинаешь смотреть в будущее с оптимизмом. Даже слёзы матери уходят на второй план.
…Однажды, ещё в ранние студенческие годы, Красоткин позвал меня на поэтический вечер – то ли слэм (впрочем, слова этого в ту пору ещё не было в словаре), то ли турнир, то ли просто чтение в очередь, – где один из участников, худощавый спокойный парень с внимательными глазами, прочёл следующее:
Там было что-то ещё, тема дяди имела развитие, но со слуха запомнил только это. Когда я думал об отце, эти строки (уж не знаю, почему) неизменно приходили мне на память. Должны были бы приходить, когда думал о дяде Лёше с его поэмами и бетономешалкой, – но нет, история колбасника звучала в голове при мыслях об отце. И так навязчиво звучала, словно… словно голодный кот ходил кругами и заглядывал в глаза.
Впрочем, к делу это напрямую не относится – так, причуды памяти; одно выхваченное звено, как намагниченное, стремится к прочному соединению с другим, находящимся с ним в таинственном родстве, потому что, как ни крути, смысл существования каждого отдельного звена – цепь. Потянешь за одно кольцо – и тут же брякнет и отзовётся вся цепочка, включится разом, как радуга семью цветами. С кем не бывало: вдохнёшь тот запах – и тут же вспомнится былое, казалось бы, запаху этому совсем не в рифму, но… Или услышишь ту музыку – и сразу… Понятно, да? Хотел бы сказать короче, да нет коротких слов.