Не знаю, есть ли у них в косметическом зверинце душ, но влажные гигиенические салфетки в кадр попали.
Что сказать? Я не страдаю избытком брезгливости, и тот пирожок, недоеденный осой, который Красоткин отправил в урну, бестрепетно бы слопал, – но целовать грудь или живот, которые прежде облизал сопливый слизень… нет, увольте. Этого не могу. Тут пробуждаются такие чувства, которые меня сильнее; их не одолеть. Казалось бы, сущая ерунда – что, собственно, такого? Какая только дрянь иной раз нас не коснётся… Но нет. Нет. И снова нет. Слышал, есть в Африке художники, творящие свои шедевры из слоновьего навоза. Целое экологическое направление. Не знаю… Для меня Артемида, слепленная из дерьма, – уже никакая не Артемида. То есть Артемида, но дерьмовая. Советую искусствоведам расширить арсенал и, помимо хрестоматийных содержания и формы, брать непременно в расчёт и материал.
Короче говоря, в тот миг судьба моих дальнейших отношений с Гитаной со всей определённостью решилась.
9. «Аллея героев»
Когда я говорил, что нам с Красоткиным предстояло в качестве разгонного блока поднять Огаркова на орбиту (по выражению Емели, «совершить подскок»), вот что имел в виду. В области искусства, как выяснилось из опыта общения с разнообразными его представителями, существует неотменяемый принцип – художник всегда стремится обрести признание современников. Если оно отсутствует, его терзает жажда – не та, что вызывает сухость во рту, другая, хотя подчас и она способна причинять вполне ощутимые страдания, – жажда фимиама, жажда дымов жертвенников. Если долго не утолять её, художник испытывает нечто вроде обезвоживания – душа его увядает, и сам он чахнет. В этом случае необходима срочная инъекция. Спасёт даже скромная похвала, сказанное мимоходом доброе слово – оно не даст ему вконец засохнуть.
Разумеется, этот принцип – стремление художника к признанию – далеко не всегда провозглашается во всеуслышание. Но как бы то ни было, путь художника начинается именно здесь, с попытки вырваться из безвестности: именно жажда признания становится топливом двигателя подскока, позволяющего ракете духа, устремлённого ввысь, преодолеть земное притяжение. (Как правило, ради этого, ради привлечения внимания публики, художнику приходится прикладывать дополнительные усилия, подчас не имеющие к творчеству прямого отношения.) Увы, талант сам по себе не может этого обеспечить, он лишь оправдывает пребывание автора и его произведения на орбите, не позволяя им вновь рухнуть в пыль забвения. Но и одного подскока к заоблачным далям, не подкреплённого очевидным дарованием, недостаточно для того, чтобы удержаться в высях, – здесь в полной мере должны раскрыться чуткие антенны таланта, настроенные на волну вселенской гармонии, потому что здесь на художника смотрят уже другими глазами и внимают ему иным вниманием.
Кажется, слышу ропот. Какое ещё топливо? Что за двигатель? Какой – трам-тарарам – подскок? Отвечу. Ничего нового, века идут, а инструменты всё одни и те же: эпатаж, скандал, дебош, самореклама, участие в шумных, сверкающих и громыхающих затеях. Все прочие варианты – из области счастливого случая. Разумеется, мы понимаем, что имеется в виду – «счастливый случай» тут не более чем эвфемизм, единственный улавливаемый след, реликтовое излучение (если вновь обратиться к арсеналу астрофизики), оставляемое братством тайного милосердия.
Ну а если ты добился известности, и тебе больше не приходится жить в изматывающем ожидании восхищения, – то можно уже не распылять силы, не суетиться, ибо больше некому угождать. Так устроено искусство – на орбитальных высотах двигатель подскока отбрасывается (по желанию), ибо теперь ты наконец-то получил признание. Там из дерзкой твари ты становишься творцом – и тебе уже ничто не мешает всего себя отдавать творчеству, поскольку в соперниках остались лишь равные, витающие на своих орбитах по соседству. Ты можешь даже рассчитывать на разговор с истинным Творцом, так как и сам теперь отчасти признан демиургом. То есть Творец – допустим такое – может тебя встретить там, но Сам своею дланью Он нипочём не перенесёт тебя на эту высоту. Возможно, его ангелы доставили бы тебя туда посмертно, но для прижизненного вознесения необходим тот самый двигатель подскока, и он, увы, незаменим. Этот закон непригляден, но и непреложен, поскольку он не из числа тех, какие сочиняют избранники народа в Думе, – такие законы открывают и зашифровывают в своих замысловатых формулах математики и геометры. И эти формулы кажутся им красивыми.