…Однако Серафим Огарков не считал формулу обретения известности красивой и осознанно пренебрегал зашифрованным в ней законом, потому что тот был ему не по душе, как детям не по душе рыбий жир, хотя он и помогает при рахите. То есть топлива для собственного двигателя, развивающего первую космическую, у него попросту не было (манера одеваться и шутки с гримом – не в счёт). Требовался внешний носитель – тот самый пресловутый разгонный блок. Таким, как он, без помощи счастливого случая подняться на орбиту признанности нелегко. Чертовски нелегко. И тут из кустов, в гуще которых вьётся совиная тропа, появляемся мы, рыцари тайного милосердия…
Подкидную доску Серафиму организовал Красоткин. Дело было так.
В августе издательству «Пифос», где в тяжёлых условиях ежедневного светопреставления трудился Емельян, исполнялось двадцать лет. Отметить дату дирекция решила в «Эрарте» – музее современного искусства, что на Васильевском близ Гавани. Каким-то образом Красоткину удалось внедрить в сознание дирекции мысль, что, дескать, очень креативно было бы соединить торжество с выставкой фоторабот Огаркова, где в частности будет представлена галерея писательских портретов, отснятая им для книжной серии «Шедевры современной прозы». Зерно упало на добрую почву – директорат идею поддержал.
Кроме сотрудников «Пифоса», на празднество позвали авторов, чьим сочинениям сопутствовали хорошие продажи, нескольких журналистов, два новостных телеканала и смежников – руководство типографии, оптовиков, директора «Дома книги» и владельца крупной сети книжных магазинов. В двух залах по стенам в выверенном порядке (хорошая развеска) красовались фотоработы Огаркова – здесь были классические натюрморты, снятые широкоформатной камерой, выразительная подборка железнодорожных локомотивов, словно бы искусственно состаренные, испещрённые крупным зерном изображения которых Серафим исполнил в технике фототипии с ручной раскраской, но особый интерес публики вызвала внушительная череда портретов, гордо наречённая Огарковым «Аллея героев». Теперь в этой «аллее» можно было обнаружить не только авторов серии «Шедевры современной прозы», но и музыкантов, художников, каких-то фантомных деятелей и даже актёров (привет от «Ленфильма»), тоже изысканно наряженных и доведённых на фотобумаге до необходимой выразительности при помощи всё той же ручной раскраски.
Хотя официально выставка открывалась только завтра – сегодня залы были отданы под издательскую пестринку, – присутствовал здесь и сам Огарков, и ряд приглашённых им гостей. Я узнал сероглазую Веру – симпатичную барышню из СНО, ту самую, с прямым греческим носом, – Василька, Милену и актёра из популярного фантастического сериала про честных оперов, чей портрет (актёр был изображён с широкой портосовской перевязью через плечо, узорчатой повязкой на голове и с трубкой в зубах) тоже нашёл своё место в «Аллее героев». Остальные лица ни о чём мне не говорили – кто из их обладателей был сотрудником издательства, а кто гостем, оставалось лишь гадать (если бы только такая забава пришла мне на ум). Но я не гадал – занимало меня другое. Глядя на то, как воркуют друг с другом Серафим и Вера, я понял, что, пока мы с Красоткиным думали, как бы решить вопрос о спутнице жизни для Огаркова, чтобы усилия его по большей части были направлены на творчество, а не на заботы о пропитании и хозяйстве, судьба уже распорядилась и сама уладила дело. Ну вот и хорошо, одной заботой меньше. Впору подумать о себе – после разрыва с Гитаной я до сих пор был одинок. Ко всему, изображение Кати в телефоне матери словно напустило на меня липучие чары… Да и вообще вся эта, выражаясь деликатно, щекотливая ситуация с Катей и отцом никак не шла у меня из головы.
Вечеринка складывалась довольно непринуждённой: после коротких речей – помпезной, с цифрами, директора и лёгкой, полной озорного оптимизма, главреда – микрофон захватили смежники и принялись по очереди славить «Пифос», петь ему хвалу и поздравлять с завидным долголетием. Один из оптовиков даже зачитал скверно зарифмованное приветствие собственного сочинения, как все доморощенные стихотворные приветствия неуклюжее в обречённой потуге на остроумие. Но это ничего: безвкусица простительна – преступна злонамеренность. После официальной части публику пригласили в соседний зал, где посередине был накрыт длинный фуршетный стол, уставленный закусками, а в углу нанятый бармен разливал по стаканам, бокалам и рюмкам напитки. В покинутом же зале разместились музыканты с ударными, гитарой, саксофоном, контрабасом и хриплым вокалом. Кажется, коллектив назывался «Billy's Band», если ничего не путаю, или что-то в этом роде.