Довольно быстро, как обычно в подобных случаях и происходит, приглашённые разбились на группы, которые сосредоточились с добытыми закусками и напитками вокруг высоких круглых столиков (расположить на таком женщину, невольно отметил я, было бы проблематично, – а вы как считаете, Антон Павлович?), свободно, без тесноты расставленных в обоих залах, и лишь некоторые любопытные в одиночку и парами перемещались с бокалами вдоль стен, неторопливо изучая вывешенные работы. Позиции у столиков время от времени менялись – кто-то подходил и вливался в компанию, кто-то, напротив, мигрировал к соседям. В кругу издательской братии, где мне был знаком лишь Красоткин, я чувствовал себя стеснённо, поэтому, оставив Емельяна с коллегами, присоединился к Васильку с Миленой, которые сбились в отдельную кучку вместе с Серафимом, Верой и одним из тех писателей, чьи портреты легли в основу «Аллеи героев» (рядом как раз висело его художественное изображение).
Огарков был в артистическом наряде – малиновые брюки без стрелок, шёлковая рубашка цвета серого металла и чёрный, расшитый серебряными «огурцами» викторианский жилет, хорошо подчёркивавший его стройную фигуру, в которой диетолог непременно обнаружил бы болезненную худобу. Вещи были винтажные (не пострадала ли часом костюмерная «Ленфильма?), про такие говорят: из дедушкиного сундука.
Писатель (под его фотографией виднелась этикетка – Гай Разломов; вероятно, творческий псевдоним) был уже в летах, испускал запах сладкого арабского парфюма и обликом в точности подпадал под описание Ивана Никифоровича из миргородской повести Гоголя: тело Разломова при небольшом росте распространялось в толщину, а голова была похожа на редьку хвостом вверх. Однако глаз Огаркова увидел в нём нечто иное: на погрудном портрете голова Гая была повязана не то банданой, не то пёстрым пиратским платком с узлом на боку, а взгляд наполовину скрывал настороженный прищур, отчего создавалось впечатление завораживающей опасности, какую испытываешь, оказавшись рядом с покладистым на вид, но в действительности диким и опасным зверем.
Что касается остальных, то добавить к прежде сказанному мне нечего: Василёк по-прежнему носил длинную гриву, а Вера хранила верность античному эталону. Разве что Милена удивила своим зелёным облегающим платьем в пол, в котором она походила на какое-то наглядное пособие – увеличенную до размера человека кишечную палочку.
– Я вовсе не пессимист, – держа двумя пальцами креветку на шпажке, сообщил Разломов в продолжение начатого разговора. – Просто в жизни, друзья, только так и бывает – человек живёт то восторгом, то унынием. Такие весёлые качели. И вот в какой-то очередной провал уныния – сейчас уже не скажу, что послужило его причиной, – меня увлекла проблема самоубийства. Представляете, как глубока была яма…
– Толстой в «Исповеди» пишет, что прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься. – Василёк надкусил тарталетку с рыбным салатом. – Там, кажется, тоже что-то было связано с унынием.
– Меланхолия, – Милена с подозрением разглядывала наполовину опустошённый бокал с белым вином, – депрессивный эпизод тяжёлой степени. Есть такой диагноз.
– Не-е-ет, – добродушно улыбнулся Разломов, – самоубийство мне не по таланту. Но я позволил себе задуматься на эту тему, как задумывался вполне себе благополучный Левин в «Анне Карениной». Но с противоположного, так сказать, конца: меня не столько занимал вопрос, почему люди решают покончить с собой, сколько – почему они этого не делают. То есть: почему люди себя не убивают.
Свободной рукой Разломов приподнял рюмку и опрокинул в недра своего плотного организма её содержимое, после чего удовлетворённо отправил вослед креветку. Мокрые его губы, не издавая ни звука, ритмично зашевелились – челюсти страстно пережёвывали морского гада. Серафим молчал, внимательно глядя на писателя. В ожидании развития темы молчали и остальные.
– Я исследовал проблему: проштудировал специальную литературу, имел беседы с психиатрами… – Разломов сощурился – точно такой опасный прищур поймал Огарков своей камерой. – Вероятно, вы слышали, что в наиболее преуспевающих с точки зрения материального благополучия и социального обеспечения странах, будь то Норвегия или Швеция, люди чаще всего убивают себя. Не говорю уже о потреблении антидепрессантов. – Он кивнул Милене. – Они там, в вольготных царствах-государствах, глотают их горстями. В чём дело? Ведь мы привыкли думать, что люди накладывают на себя руки тогда, когда их настигает рок античной трагедии или какой-нибудь другой немыслимый кошмар. А что в действительности? Оказывается, в подавляющем большинстве случаев с самоубийцами ничего ужасного не происходит. Ничего такого, что не испытывал бы каждый из нас: несчастная любовь, неурядицы на службе, обида, неудача, потеря близких, предательство… Друзья, но это же будни, это хлеб испытаний, который мы все преломляем и которого никому не избежать. Без огорчений прожить жизнь никак нельзя – пыхти, старайся, она всё равно тебе наложит в шапку. – Взгляд писателя с сожалением упал на пустую рюмку. – Всякое случается: мы страдаем, тоскуем, льём слёзы, впадаем в отчаяние, стыдимся, и тем не менее… Мы по-прежнему влачим ставшее сегодня по той или иной причине постылым существование, – а они, преющие в своём привольном мире, р-раз и в петлю. Почему?