– Эстетический авитаминоз, – поставила диагноз Милена. – С суицидальными последствиями.
– Это моя мысль! – встрепенулся Разломов. – Два года назад у меня вышел роман «Слепящая бездна» – там я писал ровно об этом. На сто семьдесят четвёртой странице. И ещё о том, что буржуазная Европа тоже давно лишилась красоты, отчего уныние стало теперь основной тональностью её существования. Я говорю не о красоте формы, а о красоте как спасительной силе, дающей человеку терпение жить и тянуть свою лямку дальше. Без этой силы человека настигает упадок духа, который не победить ничем – ни сытостью, ни обеспеченной старостью, ни антидепрессантами.
– Что, это никак не лечится? Совсем? – Голос Милены окрасился траурными нотами.
– Рак свободомыслия, друзья, может излечить только прививка какой-нибудь блистательной идеи, наполненной силой красоты. Такой, как христианство. Или – версия для материалистов – такой, как общее дело Николая Фёдорова. Потому что истинная красота, будь то красота духа или социальной теории, не допускает иного мнения о себе. Попробуй назови горячее холодным или горькое сладким – тут же будешь уличён во лжи. Да ещё и наваляют.
При всём уважении к Гаю Разломову, чьё славное имя и впрямь было мне смутно знакомо (нет, не читал, но, верно, от кого-то слышал, или попался на глаза корешок на чьей-то книжной полке), вряд ли Емеля свою тоску по красоте подцепил в его произведениях. Тем более что этот автор проходил по ведомству «шедевров современной прозы», а не апокалипсиса.
Огарков, видимо, тоже почувствовал в речи собеседника избыток самольстивого очарования.
– А Константина Леонтьева не вы случайно вдохновили? – Чётко очерченные губы Серафима улыбались, глаза сияли. – В «Письмах о восточных делах» он обвинял Европу в предательстве красоты. Мол, ужасно обидно думать, что Моисей поднимался на Синай, эллины возводили чудесные базилики, Александр в пернатом шлеме бился под Гавгамелами, римляне соперничали с Карфагеном, апостолы проповедовали, мученики страдали, трубадуры пели, а рыцари блистали на турнирах, – только ради того, чтобы европейские буржуа сыто блаженствовали на развалинах этого былого величия. Чтобы восторжествовал подлый идеал всеобщей пользы и мелочного труда, а христианский мир из страны святых чудес превратился в евросодом… – Огарков отправил в рот виноградину. – Извините, не помню номер страницы, где это у Леонтьева написано.
– Сдаюсь! – засмеялся Разломов искусственным смехом. – Действительно, в этом деле я не пионер.
– Муррр, – удовлетворённо промурчал Серафим и подвёл итог: – Красота – это одно из имён Божьих, как истина и благо. Это дар миру. Но мир, чтобы обрести этот дар, должен быть его достоин. И, разумеется, уметь его хранить.
Надо же! Да Серафим с Емелей – близнецы, Леонтьева наперегонки цитируют…
Впрочем, итог оказался промежуточным.
– Рыночная демократия на это не способна – она не будет хранить то, что бесполезно для злобы дня. Дар этот – не про неё. – Разломов взял с тарелки последнюю креветку. – Она, эта рыночная демократия, ведёт к диктатуре посредственности – серости, лишённой эстетического чувства. В стране, где чиновники перестают служить делу и начинают служить воле народа, воле общества, куда-то исчезают совесть и стыд, и довольно скоро все поголовно делаются мерзавцами. Чтобы гармонизировать жизнь, посредственности должна противостоять аристократия. С упором именно на кратию. То есть властвующая благородность. Нужен своего рода мандаринат – образованные чиновники-аристократы, сдающие экзамены на должность. В том числе творческий экзамен по искусству и литературе. Как это делают сюцаи, благородные мужи, выпестованные Конфуцием. Ещё великолепный Сперанский в своё время выпустил указ «Об экзаменах на чин», предполагая вводить на определённые чины Табели о рангах ценз не столько образовательный, сколько умственный. Жаль, что нововведение так и не заработало. Задача русского мандарината, помимо соблюдения законов, развития хозяйства и охраны рубежей, – блюсти и приумножать красоту государства. И смотреть на сегодняшний день – глазами вечности: неважно, кого волнует тот или иной вопрос сейчас, важно, кого он будет волновать через сто лет.
Не знаю, как насчёт ума, но задор фантазии у Разломова определённо был. Уже неплохо; какой прок от писателя, который говорит правду, рассказывая читателю, как всё происходило на самом деле, исключительно от недостатка воображения?