– Нам нужна ответственная, аристократическая, национально ориентированная элита, – продолжал предаваться мечтам противник свободомыслия. – На земле всё само разовьётся и найдёт свои пути. Главное – не мешать. Но наверху… Там оставлять дело на произвол судьбы никак нельзя.
– Где же взять её, элиту эту? – поинтересовался Василёк.
У Разломова был ответ.
– А вот где: надо у нынешней, беспутной, детей из семейного парника забрать, и всех поголовно определить в казённые учреждения – лицеи и кадетские корпуса, – чтобы там всерьёз заняться их муштрой. Хорошенько заняться, как в зверинце у Дурова: тумаком и лаской. И там, в лицеях и корпусах, втолковывать, вколачивать, вбивать в их пустые головы, как надо Родину любить… Тогда, глядишь, через два-три поколения у них в спинном мозгу что-то и отложится. Вот так, друзья, и никак иначе.
– Оригинальная утопия. – Я оглядел пустые тарелки из-под закусок. – Следующая ваша книга, полагаю, будет называться «Любовь к трём мандаринам». – Не дожидаясь ответа, я повернулся к Васильку. – Давай ты – к бару, а я – за фуражом.
– Погодите, – остановил нас Огарков. – Я тут принёс на пробу… То, что на донышке осталось, можно этим закусить.
Он извлёк из висевшей на плече сумки небольшой пластиковый контейнер, поставил на стол и снял крышку. Ёмкость была наполовину заполнена какими-то обжаренными до пшеничной корочки ломтиками.
– А это что? – живо заинтересовался певец казарменной аристократии.
– Улитки. – Серафим, показывая пример, взял ломтик и отправил в рот. – Попробуйте.
Василёк, Милена и Разломов попробовали. Судя по размеру, это были уже не виноградные улитки, а гиганты-ахатины. Возможно, одна из них немногим более месяца назад обхаживала Гитану – лощила своим липким языком её бедро до матового глянца. Странно, отвращения я не испытывал, а вот любопытство… Опустошив рюмку, я взял из контейнера лоскуток и надкусил. Что сказать? Вполне съедобно. На вкус – что-то вроде крымского рапана.
Когда мы с Васильком – он с выпивкой, а я с двумя тарелками разнообразной снеди – вернулись к столику, конфигурация за ним особенно не изменилась. Милена, быстро кроша слова, рассказывала Вере о своих мнимых и действительных болячках, а мужчины, как заведённые, говорили о вечных вопросах, будто в «Эрарте» и поговорить больше не о чем. В конце концов, это даже неприлично – в узком кругу месить вот это всё: искусство, смысл, смерть, экзистенциальный ужас… Разломов, видимо, считал иначе: заварил кашу, не жалей масла, – поскольку мы вновь застигли его за поучением:
– …так не бывает, чтобы в твои паруса всё время дул попутный ветер. Об этом сказано уже в древнейшем глиняном литературном памятнике – истории о Гильгамеше. – Речь его струилась, была одновременно проникновенной и упругой – так могли бы говорить менторы, поучающие пустоголовых недорослей в инкубаторах по производству национально ориентированной элиты. – Там весь финал – именно о страхе смерти. Это он погнал героя на край земли, за цветком вечной жизни, когда тот увидел, что его друг Энкиду умер и уже превращается в падаль, потому что в ноздрях его шевелятся черви. Гильгамеш понял: то же будет и с ним. Он испугался смерти – и для него не стало жизни…
Между тем жестикуляция Разломова сделалась резче, а взгляд стал игрив – похоже, хмель брал своё. В соседнем зале бубнил контрабас, звенели медные тарелки и по очереди заходились в припадке импровизации гитара с саксофоном.
– А не восславить ли нам, друзья, искусство фотографии? – воодушевился при виде вновь торжествующего изобилия Разломов.
Дамы взяли бокалы, мужчины – рюмки.
– Я знал покойного Смелова. – Изобретатель аристократической утопии принял строгий вид. – Борис был бог в своём искусстве. Ваши натюрморты, Серафим, напоминают его работы, хотя вы и привнесли свою опознаваемую ноту – назовём это: лёгкий сельский колорит.
Огарков, как уже было сказано, жил за городом – снимал дом в Тарховке. Там же оборудовал и мастерскую. Немудрено, что в постановке натюрмортов он использовал попавшиеся под руку предметы деревенского быта – старый угольный утюг, серп, полено, полевые цветы, топор, вяленую рыбу, – а кроме того, основанием для композиции в некоторых случаях служил грубо сколоченный деревянный стол, над которым склонялась то ветка цветущей спиреи, то сухой тростник с узорной паутиной.
– И жаль, что на этой выставке мы не видим вашу серию «Город». Помните, когда вы делали мой портрет, то принесли с собой кое-какие пробники? По-моему, там были очень неплохие снимки, – продолжил кадить фимиам Разломов. – Давайте же выпьем за вас, за ваш талант, за вашу славную будущность! Вы на верном пути, Серафим. Если Борис Смелов был в фотографии бог, то вы – определённо ангел!