Сиропу в речь толстяк налил многовато, но никто не возражал – чокнулись с полным удовлетворением.
– У меня краснеют уши, – признался Огарков.
– А что такое особенное знают ангелы, что их во всяком деле можно опознать? – спросил я тостующего; спросил просто так, не задираясь, без задней мысли.
– Ну, скажем… – задумался на миг Разломов. – Они знают, что облака бывают красивы не только снизу, но и сверху.
Хорошо сказал, я оценил.
– Их проще опознать по тому, чего они не знают, – предположил Василёк.
– И чего они не знают? – прильнула к его плечу зелёная Милена.
– Они не знают, как делать деньги, – отбросил со лба чёлку Василёк. – И они наверняка не знают, как выигрывать выборы.
– О-о-о! – сложил кольцом мокрые губы Гай Разломов. – Тогда их воистину несметное воинство!
Я подумал: а ведь Василёк, между прочим, тоже художник, и тоже жаждет фимиама, и его авторское я озабочено яркостью собственного отпечатка в глине вечности…
– Скоро у него выставка – приходите, – указывая на Василька, обратился я к Разломову. – Не пожалеете. Пир красок, полнота чувств, искренность… – Василёк расправил плечи, а я вспомнил разговор на стрекозином вернисаже Огаркова. – Ладно, про искренность промолчим. Словом, такие краски, что если на музыку положить, песня будет. Открытие в сентябре…
Договорить (где и какого числа открывается выставка) я не успел – к нашему столику подошли директор и главред «Пифоса», по правилам учтивости совершавшие обход гостей. После нескольких вежливых фраз, дескать, безмерно рады, дорогие гости, что нашли время и почтили присутствием наш скромный праздник, хозяева пестринки отправились к очередному столику, и расточающий в адрес издательства хмельные восторги Разломов отправился вместе с ними. Вослед ему стелился лёгкий шлейф приторного парфюма.
Без видимой причины взгрустнув, я тоже оставил компанию – и с рюмкой в руке отправился на поиски Красоткина. Признаться, я был уже навеселе, и, убеждая себя, что ищу Емелю, в действительности не прочь был бы найти какое-то лирическое приключение, благо на вечеринке мне то и дело попадались на глаза симпатичные девицы. (Эти чертовки встречаются мне повсюду.) Однако гостьи по большей части были с кавалерами, так что выбор оказался невелик.
Двум подружкам, разглядывавшим у фуршетного стола зелёные перцы на блюде с солениями, я сказал:
– Девочки, это есть не надо – остро. Языки порежете, петь не сможете.
Они тут же громко рассмеялись, как подростки, которые хотят обратить на себя внимание. Меня это расстроило.
Была ещё забавная красотка, внимательно изучавшая висевший на стене локомотив, – ей я сообщил, что у меня большое горячее сердце, примерно как у этой махины, только созданное для восторга и любви, но без машиниста оно одиноко, что, конечно, никуда не годится.
– Зачем мне это знать? – спросила она голосом женщины, ждавшей другого.
– Всё зависит от вашей испорченности, – ответил я откровенностью на прямоту.
– Считаете себя непромокаемым?
В руке она держала стакан с прозрачной жидкостью; по всей видимости, это была вода. Настаивать я не стал: ну что же – нет так нет, – и пошёл дальше, чувствуя гнетущую неловкость в теле, которую испытывают люди, знающие, что им смотрят вслед.
Красоткина я обнаружил в зале с музыкой. Кое-кто там уже танцевал – две подтянутые дамы средних лет демонстрировали грацию, приобретённую на курсах бальных танцев, а их отважные партнёры тщетно пытались им соответствовать. Емеля в этой хабанере не участвовал. Он стоял с бокалом вина недалеко от музыкантов, смотрел на их слаженную шумную работу и вид имел довольно загадочный.
– Ну как ты, родной? – прервал я его задумчивость. – Не скучаешь?
– Вот мне пришла какая мысль, – поделился Емельян соображением. – Эти ещё ничего… – Он указал подбородком в сторону музыкантов. – А если взять фри-джаз, атоналку, дребезжащую эстраду, ну и вообще весь этот сумбур вместо музыки… Может быть, это вовсе не то, что мы о нём думаем? Не пошлость, не пустые понты, не эпатаж и не весёлая разводка снобов… Возможно, наоборот, это последнее спасение. Как ультразвуковая пищалка, отгоняющая паразитов. Ты понял, да? Я про весь этот несусветный грохочущий балаган, сопровождающий сегодня повсеместно нашу жизнь. Нам неприятно, но… Возможно, он залог счастливого избавления – шумовая защита, отпугивающая голодных духов, прущих к нам из внешней тьмы.