Катя с хрустом загасила в серебряной пепельнице сигарету, как будто рассеянно, с детской жестокостью раздавила осу.
И тут на меня нашло.
– Моя жизнь, Катя, была нечиста. Погоня за призрачным наслаждением опустошила меня. К себе прежнему и той жизни, которую я вёл, теперь я испытываю отвращение. А как очиститься – не знаю. – Мне вспомнилась Гитана, облепленная ахатинами, и меня действительно прошила брезгливая дрожь. – Какое облегчение, что я могу тебе сейчас сказать всё это. Пусть – поздно, пусть… Так ведь иначе не бывает – сначала… вот это всё, а потом – маета, пытка раскаяния. Один мой знакомый фотограф говорит, что ему в его жизни, будь она кино, многое хотелось бы перемонтировать. Сейчас я его очень понимаю. Если бы только возможно было… если бы чудо случилось, я многое бы в своей жизни перемонтировал. И наше с тобой кино – в первую очередь. Но это невозможно…
Во взгляде Кати неуловимо что-то поменялось.
– Наше время прошло. Оставим эти разговоры – ни мне, ни тебе они не впрок. Думаю, мы объяснились. Довольно. И больше нам встречаться ни к чему.
– Куда оно прошло? – То жаркое и огромное, что заполнило меня, было в отчаянии – оно не хотело расставаться с Катей, оно требовало удержать её во что бы то ни стало. – Это время – здесь, со мной. – Я приложил ладонь к груди. – Время бежит, время настало, время истекло – что за вздор? Нет у нас для этого мерила. Что длиннее – ночь или дерево? Что мы вообще знаем о времени?
– У тебя есть на этот счёт какие-то соображения? – Катя смотрела на меня с требовательным ожиданием, словно нашла на дороге купюру и теперь изучала её на подлинность.
– Есть. – Я перевёл дыхание и повторил: – Есть. Вот что я знаю о времени: оно бывает прошедшее, настоящее – и то, которое я был и буду с тобой. – Мне показалось, взгляд и выражение лица Кати потеплели. – Однажды Красоткин, объевшись в своём издательстве очередным армагеддоном, спросил меня: какой бы я выбрал конец света, если бы пришлось выбирать? Тогда я отмахнулся – не нашёл, что сказать. Зато сейчас я знаю ответ: мне подойдёт любое светопреставление, если я буду – рядом с тобой. Меня не тревожит смерть ни в одном виде, если в тот миг, когда она придёт, мы будем вместе и своим поцелуем примем друг у друга наш последний вздох.
Я бесконечно верил собственным словам. Катя дважды моргнула.
Занавес.
Нет, с занавесом я поторопился.
Потом было чудо бурного примирения, какой-то счастливый захлёбывающийся лепет: нарушив границы личного пространства, Катя отпускала мне мои грехи, я ей – её. Конечно же, не обошлось без слёз.
Так продолжалось долго, минут десять. По небу ползла невесть откуда взявшаяся, наполненная воркующим громом кудлатая туча, старинные деревья – все эти липы и каштаны, роняющие на землю свои ёжики, – шелестели листьями ей в ответ.
Потом мы пошли к Катиной машине, припаркованной на чёрной брусчатке у рва Михайловского замка с его мутно-зелёной водой, и поехали ко мне на Васильевский. По пути у уличного продавца-кавказца купили арбуз, а рядом в магазине – бутылку красного сухого, хотя, кажется, мы и без того были будто пьяные. Машину Катя водила уверенно; автомобильчик у неё был юркий, с кожаным салоном песочного цвета, дорогими породами дерева в отделке и механической коробкой под стать спортивному нраву этого метеора; Катя ловко, без видимых усилий двигала рычаг передач, будто переставляла фигуру коня на шахматной доске.
В дороге, хвала ангелам, нам нигде не повстречалась непроходимая пробка, и через четверть часа мы уже были на месте. Поднялись в квартиру. На кухне вокруг лампы грозным спутником вращалась оса. Откуда взялась? На окнах – москитные сетки.
Я звонко разрезал арбуз, а Катя достала из сумочки телефон, выключила его и сказала:
– У нас два часа.
И вот тут действительно – занавес. Здесь я умолкаю, и никому не доставлю удовольствия рассказом, что было дальше. Пусть эта страница для всех, как и для меня, останется самой чистой.
11. Секреты, ведьмы, эволюция
Так получилось, что с годами Василёк (Василий Восковаров) стал мне таким же добрым товарищем, как и Красоткину, который некогда меня с ним свёл. Он был мне симпатичен, больше того, душевно созвучен – я его по-дружески любил. Почему же он не попал под нашу тайную опеку, как попал Огарков? Расскажу.
Василёк безусловно был художник – он много работал, его мастерская (у него была небольшая мастерская на Бармалеева, полученная при первых губернаторах, которые ещё верили, что их судьбу решают выборы, а не только благословение Кремля, и потому заигрывали с разнообразными городскими сообществами, среди которых художественный пролетариат слыл не из последних и по значению стоял рядом с персоналом детских дошкольных учреждений) была не только завешана, но и заставлена картинами, для чего вдоль одной из четырёх стен Василёк соорудил специальный стеллаж от пола до потолка (три метра сорок сантиметров), куда холсты на подрамниках ставились в ряд, как книги, и свободного места там оставалось уже не много.