Как и в случае с Васильком, реальную помощь здесь мог оказать разве что всемогущий стрелочник, – но где та ветка, на которой птичий дар Гонтарева мог бы воплотиться наилучшим образом? В конце концов, поэты-пародисты нынче не в чести; да и сам он совершенно не желал себе подобной доли.
Не знаешь, как помочь, – лучше не берись, иначе напортачишь. Такое мы с Красоткиным установили себе правило.
Стояли последние дни лета. Облака – белые пенные хлопья – скользили по голубой глади неба. Ветер тихо шумел в кронах и от скуки шевелил на земле преждевременно упавшие листья. Мы сидели с Емелей на скамейке в садике возле ТЮЗа и говорили о наших общих знакомых. Мой велосипед стоял рядом, за спинкой скамьи. Не то что бы мы полоскали знакомым косточки – нет, просто рассуждали о том о сём и, в частности, куда и как будем двигаться дальше. После Огаркова наша незримая опека вполне могла бы сослужить добрую службу кому-то ещё. Но в ближнем круге претендентов мы не обнаружили.
Сизари на гравийной дорожке энергично интересовались чипсами, оброненными гимназистами, догуливающими самые сладкие, как предутренний сон, часы каникул. Откупорив вторую бутылку донского «Голубка», мы незаметно перешли на лирику и принялись делиться секретами. Красоткин рассказал о романтических посиделках в грузинском ресторанчике с мануальным терапевтом.
– Кажется, она ко мне немного равнодушна. – Емеля наполнил наши стаканы – противник вещей-эфемеров, он захватил с собой две настоящие гранёные стекляшки. – Когда она проводит кончиками пальцев по моей руке или сжимает мою ладонь… Это непередаваемо. Это великая сила! И вместе с тем я чувствую, что это, пожалуй, самое малое из того, на что она способна. Её зовут Марина. – Он мечтательно вознёс взор к небесам. – Марина – морская… Она родом из Феодосии. Какие чудесные места – Феодосия, Судак, Коктебель, Новый Свет… Какой там Кипр – здесь, именно здесь истинная колыбель Афродиты! Бывал в тех краях и хочу ещё. Там и должна производить природа такие необыкновенные создания. Я распускал перед ней хвост, как последний павлин, рассыпал искры слов, хотел выглядеть интересным… Хотел взволновать её невозмутимую душу. Представляешь, до чего дошло?
Я улыбнулся: мне ли, большую часть своей недолгой жизни прожившему колобком с девизом «Казаться, а не быть», не представлять.
– Так хотелось увидеть интерес в её глазах. Хотелось посмотреть, как в них зажигается свет. Есть в голове у человека такая лампочка… – Красоткин пригубил вино и зажмурился, словно на обороте его век была отпечатана картинка того, о чём он говорил, и он сверял точность изложения. – Подумать только: я рассказывал ей про петербургский текст русской литературы.
– Про что? Прошу простить мою неразвитость: дворовое детство – футбол, казаки-разбойники, в кустах с девчонками бутылочку крутили… Штаны рвал на заборах, а не протирал в библиотеках.
(На всякий случай уточню: я книги в детстве, разумеется, читал, но что касается вот этой темы – тут пробел.)
– Объясняю, – снизошёл Емельян. – Есть такой термин – «петербургский текст русской литературы». В середине XX века его ввёл в оборот академик Владимир Топоров. Под этим самым петербургским текстом он имел в виду особое мифопоэтическое пространство, которое привязано к ландшафту, к топографии реального Петербурга, и выстроено созвездием блестящих сочинителей – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок, Белый… – Емеля поскрёб переносицу в раздумье: продолжать ряд имён или достаточно? Решил – достаточно. – Они отражали в своих трудах, как в череде зеркал, этот ландшафт, эту топографию – с учётом, так сказать, отражения предыдущего. Так возник Петербург как особый художественный текст, включающий и сам объект, и его отблеск в творчестве титанов: Достоевский отражал Петербург с учётом действовавших там персонажей Пушкина и Гоголя, Белый – с учётом героев Достоевского и тех, кого тот уже учёл, и так вплоть до наших дней. Своего рода зеркальный коридор. В результате возник особый феномен культуры внутри тела большой русской литературы – тот самый петербургский текст. – Докладчик перевёл дыхание. – Само собой, это довольно вульгарное изложение идеи Топорова.