И далее Красоткин ход мысли имперского романтика предъявил: дело в том, что золотые перья России своим вещим словом, своими безупречно свитыми строчками настолько прочно пришили Петербург к нашему сознанию, к нашему общему культурному пространству, определённому русским языком, к самому понятию «наше», что сделали его – неотчуждаемым. Неотчуждаемым ни при каких обстоятельствах. Отделение Петербурга от общего тела страны – немыслимо, как отделение головы или сердца. Это невозможно, потому что чревато смертью всего остального. Такова сила золотых строк, начертавших карту русского мира в нашем сознании. (И она, эта карта, зачастую не совпадает с реальностью политических границ.)
– Ты обратил внимание, как при развале Союза легко отошла Прибалтика или Средняя Азия? А почему?
Была у Емели такая манера – разбрасываться вопросами, на которые он не ждал ответа. Впрочем, я к этому давно привык.
– Да потому что русские писатели отчего-то не спешили отправлять туда своих героев, не хотели одаривать их в тех краях любовью и судьбой. Что в Золотой век, что в Серебряный, что… в чугунные года. Не хотели, хоть ты тресни! А надо было бы… Глядишь, тогда и порты на Балтике, и Семиречье, и Памир, и Ферганская долина остались бы за нами. Но не нашлось вещего огня… Зато как накрепко пришиты золотыми строчками Урал, Сибирь и Северный Кавказ. Как ни пыхти, а никуда им не деться – не оторвать! Та же история – с Одессой, с Крымом… Там, в Крыму, не только Пушкин и Толстой, там тот же Серебряный век ох как жирно отметился! И вот увидишь – будет Таврида наша. Посмотри на карту в своей голове, на ту карту, что вычертили Волошин, Грин, Сергеев-Ценский в нашем пространстве символического… Прислушайся к шевелению чувств! …В этом месте моего рассказа Марина отложила вилку с насаженной на неё долмой… Отложила, коснулась кончиками пальцев моей руки (так, что в груди у меня замерло дыхание) и сказала: «А ты прикольный». Ёк-макарёк – бедное моё сердце! А после легонько сжала мою ладонь…
(Тогда лишь недавно закончились нулевые, и та поворотная весна, когда вернётся Крым и восстанет Новороссия, наступит лишь через полгода. Воистину Емеля прозревал грядущее. А когда оно явилось… Невероятно, словно бы застучал давно и навсегда заглохший двигатель – несмотря на мрачные прогнозы пессимистов, страна, как бочка с молодым вином, наполнилась бодрящим духом брожения и волнующими ожиданиями. Тогда история вновь вздохнула – а ведь её уже снесли в покойницкую. Снесли, и служители этой покойницкой с устало-ироничным видом знатоков последней правды уверяли, что если она, мёртвая история, двинется, то они тронутся. Что ж, они действительно тронулись – визг поднялся такой, будто мышь забежала в женскую баню. Но история – ожила, и её движение уже никто не мог остановить.)
– Работа в издательстве, – заметил я, – добавила в твои куртуазные манеры изрядную филологическую нотку.
– Не в этом дело. Суть в том, что энергетический заряд империи, пока он не выгорел вконец, проявляется не только в деяниях великих полководцев и государственных мужей. Здесь даже последний сочинитель или стихоплёт, не говоря уже о первых, может, не сходя с места, стать имперским солдатом, который в ответе за нерушимость границ созидаемого общими силами мира. Точно так же это касается и сапожника, и дворника, и почтальона…
– А мануального терапевта?
Разлив остатки вина по стаканам, Емеля поставил точку:
– Кажется, я влюбился.
Законный вывод; чего-то похожего в финале следовало ожидать.
– Боже мой, ведь у неё была какая-то жизнь до меня… До меня и без меня. Когда я думаю об этом, моё сердце рвётся на кусочки…
– Выброси из головы. – Я понимал, о чём говорил. – Лучше не знать, что у них было до нас.
Пришёл мой черёд делиться секретами. Я вкратце рассказал Красоткину о нашей с Катей встрече (оставив, как и обещал, последнюю страницу чистой).
– Не ожидал. Никак не ожидал, – признался Емельян. – То есть ты всё простил ей? Вот эту вот свинью, как ты любишь выражаться…
С чего он взял? Какая свинья? Впрочем… Он был прав. Зло нельзя оставлять без ответа – в конце концов, это просто нелюбезно. Таково было моё правило. А я – оставил. Я повёл себя так, как будто ничего и не было. Но это самоослепление – ведь было же. Как я дошёл до этого?
– Точнее, целый свинский выводок, – продолжил он, – обман отца, развал семьи, мучения матери…
– Да, я был зол. Не скрою – очень зол. Но, знаешь, вместе с тем я чувствовал вину. Нам с тобой думалось, что игра на чувствах – чепуха, пустяк, а ведь есть люди… такие… хрупкие. Как хрусталь. Их ронять нельзя. Иначе… Был человек – и вдребезги. Потом уже не склеишь – только в переплавку. И вообще… Катя всё объяснила. С её стороны это был всплеск отчаяния. – Я понимал, что не стоит рассказывать Емеле всё до конца, однако мне нестерпимо хотелось говорить и говорить о Кате; возможно, я хотел растолковать что-то о ней самому себе. – Да, я её простил. И она, чтобы ты знал, меня простила тоже. Думаю, нам с тобой есть за что повиниться перед ней.