Разумеется, я не согласился:
– Ты лучше нечистую силу не трогай. Меня суккубы соблазняли – есть с чем сравнить. Ни скрипок там, ни соловьёв, ни фейерверка. Один неутолимый блуд. Катя – совсем другое. А что преобразилась… Почему нет? Человек не стоит на месте, развивается… И это, знаешь ли, нормально. Мы сами теперь не совсем уже те, что были вчера. Марина тебя, такого прикольного, кончиком пальца коснулась – и расцвела бесплодная смоковница.
– Верно, и в ней есть что-то ведьмовское, – просиял Емельян. – А что касается того, что не стоим, дескать, на месте… Не стану утверждать, будто с годами у каждого растёт душа и крепнет ум, – нет, это не так. Но если всё же человек меняется, то обычно имеется в виду, что он меняется внутри. Если, конечно, не слишком увлечётся культуризмом или пивом. Мы просто дрейфуем от одного образа мыслей к другому, обновляясь, – скорее, там, чем здесь. – Красоткин сначала хлопнул себя по лбу, а потом произвёл ладонью пассы возле лица и футболки. – И зачастую не скажешь, что мы идём вперёд, напротив – мы засыхаем, сознание наше коснеет, теряет остроту и чуткость. А Катя… Тут всё как раз не так, тут – тотальное перерождение. Такое, что и с изнанки, и снаружи. Ты верно выразился – переплавка. А то – «развитие, не стоим на месте»… Это плохие вести не стоят на месте. – Красоткин ухмыльнулся. – Когда говорят о развитии, почему-то обычно прибегают к образу пути. Человек, мол, получает что-то нужное и ценное – опыт, мудрость, волшебные дары – посредством перемещения в пространстве. Обретает искомое в дороге. Такая метафора. Чушь. Путь и движение сами по себе не представляют ценность. И многообразие мира ничего не даст тебе, кроме возможности собезьянничать, примерить на себя чужое или попросту его присвоить. Но это будет всё равно заёмное, не своё, потому что шито – не на тебя. Представь лакея в барском гардеробе…
Пожалуй, так. Я на примере матери могу сказать, что путешествия не обязательно меняют человека. Полученные впечатления – это просто картинки, которые на диво быстро выцветают. Впрочем, образ пути не стоит понимать буквально…
– Мне ближе растительные аналогии, – закинул ногу на ногу Емеля. – Дуб, липа, ёлка… словом, дерево. Вот оно стоит в своём родном лесу – и, не сходя с места, преображается. Растёт, тянется к свету, крепчает… А не странствует по миру, щёлкая на смартфон увиденное, чтобы потом со сдержанной бравадой выложить в соцсеть на обозрение. И пусть вокруг давно знакомая картина, пусть сок в древесных тканях гудит из года в год один и тот же… Пусть. Ведь сок этот от корней – он твой и для тебя: он живит, он пробуждает, вселяет бодрость в ствол, ветви, листья… И те растут – и вширь, и ввысь – своим природным ходом, без заёма, повинуясь лишь закону необходимости и… избытку сил прекрасного, которых, если приглядеться, кругом полно – сама земля напоила ими корни. И так же, не сходя с места, дерево знает, когда ему цвести, а когда плодоносить. И всем от него в округе – только радость: белка запасает жёлуди, в липовом цвету гудит пчела, лущит шишку клёст… А что за прок от гонимого ветром перекати-поля?
Торжественная речь Красоткина меня запутала. Мы вроде бы о Кате говорили. По крайней мере, мне хотелось говорить – о ней. А он о чём? А он о чём угодно.
– Знаешь что, – сказал я, сам того не ожидая, – в жизни всегда есть место буфету. Давай – в «Академию» наперегонки.
До Загородного мы с Емелей шли бок о бок, я вёл своего двухколёсного друга в поводу, а дальше… Само собой, на велосипеде я добрался до улицы Белинского быстрее, чем он на рогатом троллейбусе.
Пока крутил педали, думал о странных Катиных словах. Не понимал, зачем они были сказаны, – такая шутка? или намеренное испытание в надёжности? или хочет начать новую жизнь, построенную не на лжи, что часто чревато неприятностями? – и от этого непонимания мне делалось тревожно. Я прислушивался к себе, к тёмному шуму тревоги в душе. Ощущение было такое, будто мне уже вынесли приговор, но пока откладывают исполнение. Чувство не из уютных.
Ну что же, я был готов… Я был готов ради неё нарваться и на неприятности. В запале невесть откуда взявшейся мальчишеской отваги мне представлялось, что правильнее будет без колебаний нарваться на неприятности, нежели таиться и выжидать. Затаившийся хуже, ниже того, кто отчаянно пошёл на риск и не убоялся. Малодушие – позор, безрассудство – всего лишь ребячество. Ведь будь у тебя могучие замыслы, но при этом слабая душа – твоим замыслам не суждено сбыться. А если у тебя нет собственных великих замыслов, но есть великая душа, – ты всё равно станешь надеждой и опорой многих. «Я крепкий, хоть и противоречивый, – убеждал я себя. – Я цельный в своей непоследовательности. Мой ум понимает опасность, но он не парализован страхом – если вопрос стоит или/или, я могу пойти и умереть. Умереть достойно – это правильный выбор».