Что говорить про тайное милосердие! О нём я, кажется, напрочь позабыл. Неудивительно: теперь я любил, а значит – появился смысл, и была цель в жизни. Какую опасность понимал мой ум? Куда мне следовало идти, чтобы достойно умереть?.. Чудное всё-таки вино этот донской «Голубок».
На город ложились сумерки, подслеповатые, как давняя память. В «Академии», залитой тёплым янтарным светом, я застал Василька с Разломовым. Место тут было не громкое, но в определённой среде известное – встретить здесь можно было людей как ожидаемых, так и негаданных. За столиком в углу сидели ещё две дамы лет тридцати-тридцати пяти, одетые пестро, по-молодёжному; одна из них, с вьющимися растительными татуировками на голых руках, демонстрировала другой что-то на экране своего планшета. Больше в зале никого не было – только Овсянкин за стойкой.
Разломов с Васильком, словно только меня и ждали, исторгли в мою сторону фонтан возбуждённого дружелюбия и пригласили присоединиться к их компании. Стоявший между ними графин был уже наполовину пуст.
– Как дела? – Мой вопрос был продиктован рамками приличия.
– Как у арбуза, – прищурившись, сообщил Разломов, – пузо пухнет, кончик сохнет.
– Сочувствую. Сейчас ещё Красоткин подойдёт, – предупредил я.
– Прекрасное известие! – обрадовался Василёк.
– А кто это – Красоткин? – с лёгкой развязностью поинтересовался Гай Разломов.
– Умница и славный собеседник, – заочно отрекомендовал Емелю Василёк. – Работает в «Пифосе». Редакция всяческих небылиц… Возможно, вы с ним встречались.
– Возможно, – с трудом допустил такой факт автор «шедевров современной прозы».
Я подошёл к Овсянкину.
– Давно закусывают?
– Да нет, – откликнулся тот, – первый графин.
Поразмыслив, я заказал два салата из печёных овощей, тарелку солений и графин коковки – планы Емели на горячее мне были неизвестны.
– Вот тех девиц, – Овсянкин кивнул на столик в углу, – зовут Снежана и Ангелина. Скажи, Сашок, ты мог бы жениться на девушке с подобным именем?
Мне не нравилось, когда Овсянкин называл меня «Сашок» – так больше никто меня не называл, – но он делал это естественно, со свойской простотой, поэтому я терпел.
– Спроси у Василька, – был мой ответ. – Его избранницу зовут Милена.
– Потому и не спрашиваю, – вздохнул Овсянкин.
За угловым столиком шаркали по кафелю стулья – в попытке обрести позицию, при которой экран планшета будет хорошо виден сразу обеим дамам.
– Это твоя родня на выданье?
– Да нет, просто… Случайных посетителей тут мало, а остальных невольно знаешь по именам.
Решив воспользоваться осведомлённостью Овсянкина, я поинтересовался: Гай Разломов – это псевдоним? Оказалось, что нет. Двойника гоголевского Ивана Никифоровича так именно – Разломов Гай – и звали.
Когда присел за столик к увлечённым живой беседой товарищам, Василёк попросил меня рассудить возникший спор: он утверждал, что бессознательные страхи – это врождённая память предков, имеющая генетическую природу, Разломов же считал, что всё не так очевидно, ибо эволюция полна неожиданностей. Я согласился выслушать обе стороны. Тут как раз подоспел Красоткин – и судейскую мантию мы решили поделить на двоих.
Василёк на примере арахнофобии, распространённой даже в тех местах, где ядовитых пауков никто в глаза не видел, предположил, что этот родовой кошмар достался нам не то что от дремучих пращуров, а чуть ли не от первых земноводных, для которых морские скорпионы – хищные владыки девонского прибрежья – миллионы лет были главным роковым ужасом. (Иногда широта интересов моих любознательных приятелей просто поражала.)
Разломов нарисовал в ответ такую картину. Представьте себе, что стая наших диких предков, лишённых ещё культуры передачи знаний и умений от поколения к поколению, поселилась рядом с ущельем, в котором живёт таинственное чудовище или целый их выводок. Тот, кто заходит во владения зверя, становится его добычей. В силу различия характеров, одни представители стаи окажутся более склонными посещать опасное ущелье, а другие – менее. Первых будут пожирать чаще, чем вторых. Со временем под давлением механизма естественного отбора может развиться врождённый страх перед этим гибельным местом. Сам вид ущелья, где водится загадочный хищник, будет наводить ужас и вызывать желание поскорее дать оттуда дёру. Именно это ошибочно называют «памятью предков». Но дело в том, что как раз предки тех, кто обрёл этот врождённый страх, во владения зверя никогда не вступали и никакого чудовища не видели. Потому что мёртвые не дают потомства. И тем не менее, даже если все чудовища в ущелье вымрут, у наших воображаемых предков сменится не одно поколение, прежде чем этот мистический ужас развеется. Многие наши страхи имеют похожее происхождение: мы боимся темноты, в которой наши предки не гибли, мы боимся высоты, откуда наши предки не срывались и не разбивались всмятку. Получается, в нас говорит не память предков, а память посторонних покойников.