Кто бы мог тогда подумать, что нам – повезёт, и этот момент в самом деле настанет.
12. Чудеса начинаются здесь
Как завершился тот день, я категорически не помню. Чтобы вывести меня из столбняка, вызванного известием, полученным от Разломова, Красоткин заказал Овсянкину тот самый потрясающий коктейль, который в пору нашего студенчества мне так и не довелось попробовать. Напиток этот опалил мою голову вкрадчивым огнём и ласково лишил самоконтроля. Я ли размазывал реальность вокруг, сам ли был размазан? Свинья я был или вепрь? Мир ли, глядя на меня, испытывал испанский стыд, я ли, глядя на мир, видел французский срам? Нет ответа. Какое-то время мне казалось, что не осень с ветрами и дождями топчется на пороге, а настал юный май. В душе моей яблони мели цветочные метели: зелёная трава с желтками одуванчиков, тропинки, тихая вода в пруду – всё было запорошено белыми лепестками. Где я бродил, что делал, как уцелел?.. Наверное, меня могли убить какие-нибудь беспорядочные люди. Ведь порядочные в мирное время не убивают. Но обошлось. Припоминаю: мимо меня проходили деревья. Припоминаю чёрное небо, пустынные каменные улицы, монотонный плеск и тяжело ворочающуюся в канале воду. Припоминаю кадуцей – Гермесову палку – на шпице торгового дома Эсдерс и Схейфальс (недолго сломать язык) на перекрестье Мойки и Гороховой. Как туда занесло? Спасибо товарищам – велосипед мой сберегли в подсобке «Академии».
Но клочки воспоминаний и благодарность товарищам – это уже потом. А утром меня разбудила телефонная трель. Мой смятённый дух, помятый вчерашним днём, как лыжник снежной лавиной, из небытия вызывала Катя. Без предисловий она спросила:
– Зачем ты звонил мне на трубку? Мы же договорились – только через «Фиесту».
– Я?
– Ты.
– Звонил?
– Ты что, не помнишь?
– Кажется… Не помню.
– Ничего не помнишь? Совсем?
– Почему ничего… Помню, мимо меня шли деревья. Куда-то. И мне показалось… Мне голос был, что я теперь могу тебе звонить без конспирации. То есть, деревья тут, конечно, ни при чём…
– Ещё не можешь.
Пауза.
– Забавно. Он не помнит.
– А что такое, Катя?
– Ужасно. Ты не помнишь, что говорил.
– Ничего плохого я не мог тебе сказать. Язык отсох бы. А что я сказал?
– Одну важную вещь.
– Важную?
– Да. Ты сказал: после того, что между нами было, я, как порядочная девушка, обязана выйти за тебя замуж.
Внутри меня как будто хлопнула новогодняя хлопушка с разноцветными конфетти.
– Нам надо встретиться, – сказал я, – чтобы это обсудить.
Говорят, счастливые люди не нуждаются в вере. Говорят, Господа вспоминают в несчастье. Возможно. Но в тот раз я подумал: давно не был в храме – задолжал милосердному Богу.
В детстве отец возил меня на Алтай. Он считал, что если человек не видел горы, то некоторые вещи в жизни он никогда не сможет ни понять, ни почувствовать. Отец был прав; я благодарен ему за эти поездки.
Кто когда-нибудь любил и был в горах, тот знает: любовь – как перевал, который делит тебя на до и после, как горная седловина, – видишь то, что недоступно глазу на равнине, видишь дали, кристаллы воздуха, невероятный простор. Сотни километров простора. И ты полон этими далями, этим простором, этим небесным хрусталём, и смотришь на горные пики, до которых рукой подать, и черпаешь воду чистых холодных ручьёв, текущих из ледника, до которых не дошли другие. Ведь – не дошли, ведь это – только твоё, и так чувствовать, так любить не дано больше никому в мире… Язык силён, но человек слаб – он не может передать словами муку и радость любви, когда каждый день проходит в ожидании блаженства или бедствия, когда молишься на телефон в надежде услышать голос, когда воспалённое солнце пролетает над клонящимися к осени днями, когда на улице отводишь глаза, чтобы проходящие мимо женщины не подумали, что ты влюблён в них – в каждую по отдельности. Потому что это не так – в мире нет ни одной, равной ей. Ты сам не понимаешь, что с тобой происходит. И хотя жизнь звенит, как лёд в стакане, и глаза твои мерцают от едва сдерживаемого ликования, тебе отчего-то страшно.