– Кажется, что-то припоминаю.
– Там Джеймс Бонд играет Амундсена.
– Амундсен – это тот, который первый на Южном полюсе?..
Что творится! Красоткин рассказывает мануальному терапевту про петербургский текст русской литературы, вместо того чтобы развлечь каким-нибудь авантюрным сюжетом из истории человечества, где таких сюжетов – полна коробочка, а я пою Кате о ледоколе «Красин», вместо того чтобы потешить преданием о пражском крысарике. Чёрт знает что – любовь лишает человека разума… И это так чудесно.
Когда возвращались на 7-ю линию, Катя сказала:
– Жизнь сделалась пленительной. Каждый миг получил свой цвет, вкус и аромат, которых ещё недавно в них не было. Я стала ненасытна к жизни.
Она повернулась ко мне, подняла лицо – влажный огонь плясал в её глазах – и осторожно, в одно недолгое касание поцеловала меня в губы. Я хотел ощутить её дыхание, но оно никак не выдало себя, словно бы не имело свойств – на губах осталась только ягодная сладость её помады.
– Эта новая жажда немного пугает.
– Пугает? – переспросил я; по отношению к переменившейся в одночасье жизни я испытывал то же, что и она. – Чем?
– А вдруг объемся…
Её машина была припаркована возле аптеки Пеля. На прощание Катя прижалась ко мне; я чувствовал, как под лёгким хлопковым свитером вздрагивает её тело. В этот миг небеса открылись – и город озарился слепящим солнечным светом. Присочинённые неведомым вралём незримые грифоны Пеля смотрели на нас с небес.
– Какая я была дура со своей надуманной местью, – тихо сказала Катя. – Злость губит нас, как плесень губит хорошие вещи. Меня едва не погубила.
– А как же голубые сыры? – Я тронул волосы у её виска, на котором билась голубая жилка. – Вся суть их прелести, вся их цена – в плесени, в поразившей их грибнице.
– Надо же… – улыбнулась Катя. – Голубым сыром меня ещё не называли.
– Так что ты ответишь мне, как порядочная девушка?
– Как порядочная горгонзола, – поправила она и добавила: – Горгонзола с трюфелем. Это предложение руки и сердца?
Я торжественно кивнул.
– Надо подождать. Я в некотором роде ещё замужем.
Скрывшись в кожаной утробе своего ловкого автомобиля, она сорвалась в гул второго осеннего дня, в его дымы, повисшие в столбе солнечного света, в наполнявшие этот день стайки нарядных школьников с ранцами и школьниц с невинными глазами (1 сентября выпало на воскресенье), в разноцветный поток других машин, в бодрую радость речного ветра, имевшего теперь особый вкус и аромат, дышать которыми хотелось ненасытно.
На следующий день в одиннадцатом часу к велосипедному магазину «Обоз» подъехали две чёрные машины – парадный «майбах» и охрановозка «ниссан патрол». Я был в торговом зале, консультировал покупателя по части надёжности велошлемов «Оксфорд», и увидел вороную пару в окно.
Спустя несколько минут дверь, звякнув колокольчиком, отворилась, и в зал вошёл холёный господин в хорошо сшитом тёмно-синем костюме с уголком алого платка, огненным язычком рвущимся из нагрудного кармана; такой же алый галстук обхватывал ворот его белой рубашки. Я не большой знаток делового этикета, но в целом господин выглядел одновременно строго и щеголевато. В руке он держал чёрную плитку айфона, словно только что завершил разговор. Двое в сером, вошедшие вслед за ним, замерли возле дверей, сложив крепкие ладони перед ширинкой. Я тут же догадался, кто это, хотя никакого стяга с консервной банкой на гербе при гостях не было.
Тот, с алым галстуком, был примерно одного со мной роста, но старше на четверть века, шире и тяжелее килограммов на десять; он был гладко выбрит для моложавости, его лицо и шею покрывал ровный тропический загар, а волосы (благородная волчья масть – перец с солью) хранили свежие следы работы парикмахера и благоухали кёльнской водой. Будучи ровесником Разломова, он выглядел куда подтянутее и бодрее.
Покупатель, интересовавшийся велосипедными шлемами, мигом отступил на второй план. Замер у кассы и мой напарник по смене.
– Александр? – Гость посмотрел на бейджик, а потом мне в лицо, не то изучая его приятные черты, не то прикидывая, куда сподручней звездануть, чтобы – как следует, наверняка (пожалуй, возвожу напраслину – сам бы мараться он не стал, иначе зачем ему те двое в сером).
Рука моя всё ещё сжимала красный лаковый шлем, которым я, встречно со сдержанным интересом исследуя посетителя, размеренно постукивал по свободной ладони, словно бы медленно аплодируя, как делают это стражи порядка со своими резиновыми дубинками. Шлем вряд ли бы мне помог, случись мордобой, но он обозначил твёрдость моего духа.