Точно, Разломов что-то говорил про гостиницы, мебельное производство и магазины спортинвентаря… Так вот в чём дело: консервный магнат владеет «Олимпикой» – самой крупной сетью спортивных магазинов на Северо-Западе. Той самой, что вожделеет монополии и пожирает всех конкурентов на поляне…
– Чего хотел? – Напарника переполняло любопытство.
– Думает вложиться в «Обоз», но не решил пока – потянет ли наш уровень. – Я обернулся к покупателю, от разговора с которым меня отвлёк нежданный гость. – Так что со шлемом? Выбрали?
Надеюсь, снаружи я выглядел невозмутимым; по крайней мере, мне хотелось таким казаться. Однако тревожное чувство – чувство, что участь моя решена, что приговор уже вынесен, но исполнение его отложено на неопределённый срок, – по мере выгорания адреналина только крепло во мне. В душе словно бы прошёл разлом – одна её часть была исполнена яркого света, любви и ликования, а другую покрывал холодный мрак, в котором, сжимая мускулистые кольца, ворочались первобытные страхи, никак не поддающиеся обузданию. Да что там! Их невозможно было обуздать, их можно было только приглушить, чтобы не впасть в постыдное смятение и не позволить им вырваться наружу.
Визит консервного магната не шёл у меня из головы. Хотелось с кем-то поделиться переживаниями, распиравшими меня, как распирают патрон пороховые газы. Поделиться с тем, кто был в курсе моих замысловатых дел. А знал о них лишь один человек – Емеля. И он, как подобает чуткому товарищу, явился – сам, без зова: то ли услышан был мой немой, но страстный клич, то ли просто выпал случай и счастливо сошлись обстоятельства, но не прошло и пары часов, как мне позвонил Красоткин. Сообщив, что давно не был в парной, он предложил вечером посетить «Ямские бани». Я согласился. Емеля обещал заказать люкс и купить веники.
Вечером я шёл по Литейному. Мимо, рассекая воздух и шурша резиной, неслись машины. Провода над проспектом сплетались в паутину, такую же тревожную, как мои предчувствия. Пасмурное небо менялось: в облачном одеяле то проглядывали голубые пятна, то снова всё затягивала сизая пелена – небо словно моргало. За Невским вдруг порывисто подул ветер, как бывает перед ливнем, и душные выхлопные дымы прижало к земле. Однако, несмотря на знамения, асфальт так и остался сухим. Впрочем, небо ли хмурилось? Возможно, дело было во мне, в моей внутренней непогоде – на сердце ненастье, так и в вёдро дождь.
Достоевский на Владимирской площади одинаково печально смотрел и на торопливо снующих людей, и на тех, кто возле его постамента в вынужденном покое ждал кого-то, листая телефон, как журнал с картинками, – всё те же мысли клубились и те же пылкие и горькие истории складывались в его бронзовой голове.
Емеля ждал меня возле задумчивой глыбы памятника с пакетом в руке и двумя берёзовыми вениками подмышкой. До бани оставалось два шага – пройти по мимолётной Малой Московской, а там уже и Ямская, ныне носящая прославленное имя классика.
Вторник – не самый популярный банный день, так что народа в люксе было немного: помимо нас, ещё одна компания из четырёх сорокалетних, лоснящихся и красных голышей, которые, закончив обжигающие процедуры, вылезали из бассейна и, кажется, уже готовы были в своей кабинке-купе переходить к застолью.
Взяв в прокат простыни и пластиковые шлёпки, мы заняли свободную кабинку. Красоткин выставил на стол пакет клюквенного морса, бутыль воды, два верных гранёных стакана и пачку солёной соломки. Развесив в шкафчиках одежду, мы перед тем, как отправиться в парную, набрали в шайку воды и замочили веники.
Первый заход – разминочный, только прокалиться и выгнать пот. Я плеснул на зашипевшую змеиным шипом каменку ковш воды, потом, чуть выждав, ещё один – парная была вместительная, к ней надо было приноровиться, – каменка с напором выдохнула горячие клубы, и мы, точно несушки на насест, вскочили на верхний полок, бросив под зад простыни. Жар накатил, покусывая ноздри и пробирая до зубов, кожа тут же заблестела и сочно увлажнилась, словно весенняя берёза на зарубке.
Так уж заведено, что, раз доверившись товарищу в сердечном деле, потом вновь и вновь тянет вернуться к исповеди, чтобы договорить – освежить историю, дать ей развитие, добавить новый слой подробностей. Ты словно впадаешь в добровольную зависимость. Конечно, лучше вовсе не иметь в таких делах наперсника – не давать слабину и сдержаться от первых признаний. Хоть это и не просто (я не сдержался, и Емеля тоже). Ведь наши маленькие тайны устроены особым образом, как капсулы, в которых слишком велико их сокровенное давление, отчего в будничной атмосфере они дают утечку – оболочка вздувается, затычку выбивает и тайна из человека изливается наружу. Особенно если человек этот – колобок. Хоть действующий, хоть из бывших. Так случилось и теперь: внутри меня вновь уже посвистывала затычка – сдерживать нетерпение стоило труда.