Но первым к исповеди, как ни странно, приступил Емеля.
Оказалось, что у него с мануальным терапевтом дела зашли уже довольно далеко. Настолько, что Марина познакомила Красоткина с роднёй – младшей сестрой и матерью (отца в семье не было). Они жили втроём на улице Свеаборгской – мать во втором замужестве переехала из нежной Феодосии в хмурый Петербург. Хмурый, однако несравненный. Да и Свеаборгская, кстати, – совсем не дурное место. Не Мурино и не Кудрово. Рядом парк Победы – много зелени, в прудах плавают и попрошайничают утки, зимой можно кататься на лыжах, а летом тоскующие по дарам природы горожане собирают на газонах парка шампиньоны.
– Сестрёнка милая, – поделился впечатлением Красоткин. – В этом году закончила гимназию и поступила в медицинский. Идёт по Марининым стопам. Но с более, так сказать, глубоким погружением – будет учиться на хирурга.
– Знакомство с родственниками ко многому обязывает. – Проведя рукой по мокрой груди, объятой влажным жаром, я стряхнул с ладони пот. – Это вроде помолвки. Или смотрин. Я в этих обрядовых делах не очень… Теперь ты, Емеля, ей суженый-ряженый. И что же мать? Как приняла?
– Хорошо приняла. Весело. – Он стёр со лба катящиеся на глаза капли. – Она меня всё время с кем-то путала. То Алексеем называла, то Лёшечкой.
– Тугая на ухо?
– Нет. Просто память, как у барбуса – так, кажется, зовутся эти рыбки… «Как ты, – говорит, – Лёшечка, хорошо сохранился. А помнишь Новый Свет? Как с тропы Голицына в море сигали? Ты тогда загорелый был, а теперь что-то бледный».
– Склероз?
– Хуже – сенильная деменция. Причём она не так стара – всего слегка за пятьдесят. Бывает, видишь, и такое… И очень деятельная – вся в хлопотах, в делах, на месте не сидит. А деятельность при таком диагнозе чревата катастрофой. Так что не знаю, помолвка это, или Марине просто пора было сестру сменять, чтобы мать лишний раз не оставалась у плиты со спичками без присмотра.
– Печально.
– Не скажи… Характер, видно, по жизни у матери был лёгкий. Она и теперь легка – хохочет, точно девочка.
– Чему тут радоваться?
– Сам не знал, что так бывает. Не представлял, что есть у этой холеры и такая вариация – весёлая. Если бы не увидел, не поверил. – Емеля дышал осторожно и говорил прерывисто: парная хорошо держала жар – волосы всё ещё словно прихватывало огнём, а ноздри при вдохе будто жгли угли. – Ну да, у неё деменция, но деменция… оптимистическая, что ли. Странно звучит? Тут вот какое дело… она, конечно, всё на свете забывает, как при таком расстройстве головы и полагается. Но если что-то вспоминает – то лишь занятное. Мысли, случается, у неё завертятся – ну, будто бы в калейдоскопе или как шарик на рулетке, – и вдруг выпадет отчётливо из давних радостей какое-то потешное событие. А как выпадет – она давай смеяться. Хохочет – задор из неё так и брызжет… Сожжённые кастрюли и сковороды не в счёт.
– Так. Мне на первый раз достаточно. – Я соскочил с полка.
Красоткин спустился за мной следом.
Выйдя из парной, мы по очереди с уханьем окунулись в ледяную купель, сооружённую в виде огромной бочки (сверху и вправду плавал колотый лёд). После, дымясь, отправились в бассейн, и только потом, завернувшись в простыни, зашли в кабинку.
– Теперь твоя очередь показывать Марину родителям. – Налив на треть в стаканы морс, я разбавил его водой – уж больно был сладок.
– Успеется. – Емеля залпом осушил свой стакан. – Дойдёт до загса, вот уже тогда…
Откинувшись спиной на прохладную кафельную стену, я прислушался к своему телу. Ему было хорошо, все его поры дышали, мышцы приятно расслабились, лёгкие свободно и сильно гоняли воздух, сердце, слегка пульсируя в висках, работало ровно – настолько, что я его практически не чувствовал. Тело было здорово, благодарно мне за животворные испытания и готово к новым. Говорю «мне», потому что моё «я» – как ни крути, всё же больше голой физики. Ведь я – это ещё и мои мечты, и моё прошлое, и мои желания, как сбывающиеся, так и не очень, и непостижимая моя любовь, и… Ну, и мои чёрные тревоги – они тоже.
– Должно быть, я скоро перееду на Свеаборгскую, – сказал Красоткин. – Буду по выходным батон уткам крошить. Конечно, лучше бы Марина ко мне на съёмную… Но видишь, как у неё с матерью.
Я криво усмехнулся. Емельян заметил.
– Что?