– Надо обмозговать. – Кажется, Алёша понял, что Разломов ему не по зубам.
– Хотите быть критиком? Тогда вам следует усвоить, что критику надлежит быть остроумным – и хорошо понимать, где кончается область его компетенции. В противном случае он сам становится посмешищем.
Я мигрировал от спорщиков к другой компании – две парочки: Красоткин с Мариной и Василёк с Миленой. Кажется, Емеля рассказывал о новом провозвестнике конца времён, приславшем на суд издательства своё пророчество.
– Концепция автора чрезвычайно оригинальна. – На губах Красоткина играла лукавая улыбка. – Помимо добра, проистекающего от Бога, существует и зло, порождённое дьяволом. Мир был сотворён Богом как колыбель-вместилище, где в строгой очерёдности должно пройти развитие семи рас. Каждой в своём теле. Души первой расы, если я правильно понял, развивались в телах минералов. Души второй – в телах деревьев. Души третьей – в телах лемурийского человека-зверя. Души четвёртой – в телах атлантов. Души пятой, нашей, – в телах арийского человека. Сейчас мы приблизились к переходу арийской расы в шестую – геокосмическую. Далее последует седьмая – астральная.
Марина бесстрастно хлопала ресницами. Милена морщила чуть покрасневший (простуда?) носик. Василёк, то и дело смахивая с глаз чёлку, нарочито не смотрел по сторонам: а как же – ведь ему было категорически неважно, что можно прочесть на лицах посетителей.
– Переход из расы в расу, – продолжал Емельян, – всегда сопровождался гибелью её богомерзкой части и спасением горстки праведников. В нужный час с неба сыпались космические объекты, которые обеспечивали соответствующие грехам катаклизмы. Так было с атлантами, которые сколько-то тысяч лет назад достигли вершины нечестивости – и погибли по воле вышних сил, так должно случиться и с нами. Ведь мы, как вы наверно догадались, в свою очередь уже дошли по части растленности до ручки.
– Автора случайно не Блаватской зовут? – поинтересовалась Милена.
Красоткин был удовлетворён сообразительностью аудитории.
Тут стих далёкий гром барабанов и рёв горнов, и в наступившей тишине, шелестящей приглушёнными голосами, куратор выставки пригласил публику в центральный зал – настало время восхвалений Василька.
Гости набились плотно, как икра в банке.
– Дерзкий художественный эксперимент, который из раза в раз предъявляет нам Василий Восковаров… – начал свою речь куратор, тот самый, который ещё со времён стрекозиной выставки Огаркова запомнился мне выдающимся носом.
Словно заглянув в мои воспоминания, Катя шепнула: «Ох, хорошенький носок: восемь курочек уселись, а девятый – петушок…». Всё-таки за её плечами чувствовался багаж Института культуры. Дальнейшее я уже не слышал – в кармане забился и запел телефон. Посмотрел на экран: звонил отец. Впервые за долгий, очень долгий срок – как уже говорил, отношения наши в последние годы ограничивались перепиской в мессенджере и сводились к согласованию незначительной финансовой помощи и поздравлениям с соответствующими датами календаря. Протискиваясь между внимающими словам куратора зрителями, я выскользнул в соседний зал.
– Здравствуй, папа.
Странное дело: я волновался и чувствовал неловкость, как будто держал в себе какую-то невысказанную вину перед ним. Да так, наверное, и было. Ведь в том, что случилось между ним и матерью, весь этот ломающий строй привычной жизни разлад… во многом тут была именно моя вина. Теперь я знал об этом. То есть, в определённом смысле, рознь в наш дом пришла – через меня.
Оказывается, вскоре отцу предстояло лечь в больницу. Диагноз – нехорош; даст ли операция ожидаемый результат, врачи определённо сказать не могут. Он должен предупредить. Он предупреждает. В его квартире на подоконнике живёт сансевиерия, которая недавно зацвела душистым цветом. Отец одинок – кроме этого зелёного создания, у него никого нет. Ни одной живой души. Пока он в больнице, цветок кто-то должен поливать. Растение неприхотливое, особого ухода не требует.