– Хочу оставить тебе ключи от квартиры, – сказал отец. – Тем более… Чтобы ты знал: завещана она тебе. Квартира. И машина тоже. Ну, и цветок в прицепе. – Шутка получилась искусственной, мы оба это понимали. – Завещание – в письменном столе, в левом ящике. Приезжай завтра, всё покажу. – Отец назвал адрес.
– Приеду, папа.
Грудь мою сначала что-то сдавило, а потом охватило холодом. К горлу поднялся ком.
Но это было не всё. Отец хотел невозможного. Он хотел мира с матерью. Он хотел, чтобы я как-то помог ему одолеть гору ледяной обиды, воздвигнутую ею, помог наладить этот несбыточный мир. Он просил меня поговорить с ней, пока он будет в больнице. Может, если всё обойдётся, то после операции, когда его выпишут, они снова…
Он сказал, что одинок. Что я знал об одиночестве? Вокруг меня всегда были товарищи и нежные подруги. Каково это – быть одному? Предстоит ли мне узнать это? Перед глазами невольно возникла картина: мучимый бессонницей отец встаёт с постели, садится, не зажигая свет, у окна с сансевиерией на подоконнике и, подперев голову рукой, часами смотрит в подсвеченную ночными огнями тьму – так старый пёс, положив голову на лапы, печально смотрит вдаль, прозревая мир на глубину слезящихся глаз. Или другая картина: не в силах заснуть, отец поднимается с постели, идёт на кухню, зажигает свет, под струёй воды раздевает извлечённую из морозилки сосиску, бросает её в кастрюльку, садится на стул и с застывшим взглядом ожидает, когда в кастрюльке закипит вода, – по давнему предубеждению, причина которого потонула в пучине лет, отец никогда не варил сосиски в целлофане. Пожалуй, он ещё насвистывает. Ждёт с неподвижным взглядом, когда в кастрюльке закипит вода, и свистит, как птичка. Или… Достаточно.
Когда я вернулся в центральный зал, речи уже закончились.
На свободной от публики площадке, где прежде под перекрёстными взглядами переминались с ноги на ногу Василёк, куратор и Анна Аркадьевна – хозяйка галереи, теперь орудовал Н***. Иллюзион начался. Из реквизита у микромага были только павловопосадский платок и небольшой столик. Для формата рядового вернисажа зрелище было необычайное – гости затихли, предвкушая. И харизмат не подвёл. Были явлены чудеса ментальной магии (скептически настроенный куратор удалялся в соседний зал, записывал на бумаге цифры, складывал листок, а по его возвращении Н*** называл цифры в точном порядке – свидетели сверяли), телекинеза (рассыпанные на столике монеты сами собой собирались в столбик), левитации (вызвавшаяся из зала Вера, подружка Огаркова, взлетела под потолок, где некоторое время висела, боязливо защипывая пальцами на бёдрах юбку), а также пирокинеза (одна из выставленных в зале картин внезапно вспыхнула и, не успел побледневший Василёк ахнуть, через пару мгновений погасла, – при этом огонь пощадил творение, не оставив на нём никакого следа). В довершение кудесник достал из экрана поданного ему из зала планшета шесть яблок, потом в руках мануального терапевта Марины, накрытых на миг павловопосадским платком, невесть откуда появился белый кролик, а из пылающего шара, возникшего у ног иллюзиониста, вышел енот. Последовавший за этим финальный номер в прямом смысле зрителей ошеломил: из пола вдруг фонтаном вырвалась мощная струя воды, публика, опасаясь промокнуть, в естественном порыве отпрянула, – но струя, рассыпавшись под потолком на сверкающие брызги, упала вниз блёстками серебряной фольги. Невероятно – иллюзия водяного столба была полная! Ничего не скажешь, всё-таки большой талант у человека.
Никто не обратил внимания в воцарившейся кутерьме, что на низком подоконнике у окна, стекло которого было затянуто ватманом, прикорнул, откинувшись к откосу, человек. Это был Овсянкин. В соседний зал из закромов галереи выкатили два столика на колёсиках с напитками и лёгкими закусками, и центр события переместился к ним. Должно быть, именно поэтому лишь четверть часа спустя кто-то обнаружил, что человек на подоконнике – мёртв.
Фуршет был безнадёжно испорчен.
Есть чудеса животворные – и чудеса мертвящие. У них один источник. Воскресить разлагающегося Лазаря – несомненное чудо. А обратить упрямую бабу в соляной столп – не чудо разве? И всё равно смерть – это всегда рана. Особенно если так – по сути, на твоих глазах.
Происшествие это нас всех изрядно ошарашило. Может быть, не стоит говорить за других, – но меня смерть Овсянкина и в самом деле здорово встряхнула. Получалось, будто бы все тревоги, витавшие в воздухе последние недели, копились, вызревали, тяжелели – и, наконец, единым духом разрешились этой нелепой смертью. Ожидания не обманули: да, что-то такое непременно должно было произойти. Не могло не произойти. Иначе чего стоят наши предчувствия? Однако… почему Овсянкин? И почему так глупо? Жребий пал – случайно? Что знаю я о нём? У меня нет ответа. Отсылка к сорвавшемуся тромбу неубедительна. Как и к последствиям аритмии. Разве умирают так тихо от тромба? Кто-то намекал на криминальный порошок и перуанский след, но бездоказательно.