В день похорон Овсянкина в городе дали отопление – и соцсети тут же наполнились фотографиями котиков на батарее. Отпевали его в Спасо-Преображенском соборе, что за оградой из турецких пушек. Батюшка махал кадилом; свечи трепетали ленивыми языками огоньков; на скамейке спал жирный кот. Хозяин «Академии» лежал в гробу и улыбался. Над пожелтевшим лицом его – с закрытыми глазами оно выглядело даже симпатичным – кругами витала осенняя муха. А что не улыбаться? Впереди лучший мир, впереди Царствие Небесное – прощай, муха!
На поминках в осиротевшем заведении на Белинского Гай Разломов произнёс речь: «Там, где на русских небесах сияла его звезда, – теперь зияет дыра, из которой сквозит космический мороз». В тот день много ещё прозвучало проникновенных слов. Блины и кисель, подававшиеся на тризне, были очень хороши.
Да, смерть Овсянкина стала чем-то вроде итоговой черты. Она словно бы закрыла наше прежнее долгоденствие. Дала отсечку студенистой и неповоротливой эпохе – сонному, расслабленному времени, как будто бы окуклившемуся в скорлупе своей ороговевшей кожи, такому же нелепому, как смерть на фуршете. Хороня Овсянкина, мы словно хоронили это время – старое, вялое время, потому что в двери уже стучало новое. Это я сообразил позже – о том, что в жизнь нашу врывалась История. Та самая, с большой буквы, которую будущие студенты станут изучать в университетах. В частности тут, на Васильевском острове, в здании с аркадой Кваренги. Где она была всё это время – История? Где шуровала по своим таинственным делам добрых лет двадцать?
В декабре мы с Катей поженились. А вскоре и Красоткин с Мариной. Вчетвером полетели в Сербию – такое ритуальное путешествие. Белград, платаны, памятник Николаю II, собор святого Саввы, похожий на наш Морской Никольский в Кронштадте, только помассивнее. Славные люди, славная ракия. Сербские гуляки пахли фруктовым садом – сливой, грушей, абрикосом…
Тут бы и поставить точку. Но остались вопросы. Почему именно Емелю я объявил героем этого предания? Не Катю, не себя – его? А потому. Порой мне кажется, что Красоткин… что он, как и все остальные рыцари тайного милосердия, – это и есть тот двигатель, который запускает Историю. Вечный двигатель – никто не знает, как он работает, но остановить его невозможно.
А я? А я, наверное, оказался слаб, и не вынес испытания совиной тропы – колобок во мне возобладал. Я – человек. Как говорит Катя: всего лишь человек. И, как всякому человеку, дурные мысли приходят мне в голову чаще, чем хорошие, и скверные желания одолевают сильнее, чем примерные. Знаю за собой этот грех. Будь наоборот – орден тайного милосердия так бы и остался тайным. Но Катя этих изъянов во мне не видит, потому что…
Эпилог
Потом пришла весна, заблестело железо мокрых крыш, грязный снег поплыл по улицам. И выглянуло из-за тучи солнце, будто грозный русский Бог, оглядывающий возлюбленное творение.
Крым, Донецк, Луганск, Одесса, Мариуполь, Славянск…
Той весной я получил автомобильные права сразу в двух категориях. Асфальт на площадке в промзоне, где меня учили заезжать задним ходом в ворота, потрескался и покрылся выщербинами. По краям откалывались и отползали в сторону большие его куски, как злые республики некогда единого Союза.
Саур-Могила, Иловайск, Дебальцево, Донецкий аэропорт…
Потом был чемпионат мира по футболу 2018 года… Удивительное дело: после этого чемпионата в России пропали две тысячи иностранцев. Въехали по карте болельщика, а обратно не выехали. Растворились в просторах, как табачный дымок в эфире.
Потом – 24 февраля 2022-го.
Когда в городе на стенах домов и водосточных трубах появились листовки и трафаретные оттиски «Нет войне», Красоткин придумал грациозную ответку. Он решил перехватить партизанскую инициативу. Не знаю, как удалось ему навести Василька и Гонтарева на мысль о нелегальных «Окнах сатиры РОСТА», – должно быть, путём той же совиной тропы (незримый стрелочник, он перевёл стрелку), – но только это стало их самым громким художественным проектом и помогло наконец тому и другому найти достойное применение своим дарованиям. Василёк с Алёшей подготовили целую серию плакатов, распечатали их, как огромные стикеры, на самоклеящейся плёнке – и однажды ночью залепили ими рекламные щиты и витрины магазинов по всей улице Маяковского. «Хуже соски не было и нет – готов сосать до старых лет. Продаётся всем» – гласил один из плакатов, на котором в шаржевой манере был изображён отъехавший на Закат известный актёр с лицом, отмеченным печатями всех земных пороков. «Кончились западные гранты? Не парься! Иди на помойку в Тбилиси – с релокантами пошарься!» – источал ядовитый оптимизм второй плакат, в минималистской манере запечатлевший стайку опознаваемых бегунов, тоскливо взирающих на помойку с парой весёлых бомжиков у бачков. «Не те бляди, что хлеба ради спереди и сзади дают ети. Их прости! А те бляди – лгущие, Западу сосущие, укропам деньги дающие – вот бляди сущие! Метлой их мети!» – гласил третий плакат, изображавший могучего дворника, выметающего прочь метлой мелких человечков с ясными лицами. И так далее. Словом, презрев тост Разломова о неопределённости, ребята определились.