Резко, грубо, ниже пояса? Ну да. А чего вы хотите от уличного искусства? Лубок, шершавый язык плаката, иначе – никак. Маяковский понимал: здесь важно не изящество, здесь важна действенность. Прохожие останавливались, со смешанными чувствами щёлкали смартфонами и постили плакаты в блогосфере. Дальше – по экспоненте. В один миг Восковаров и Гонтарев стали знамениты. То есть – знамениты стали их творения, пусть пока и анонимно.
К тому времени я уже был на юге. Красоткин прислал мне фотографии этих плакатов – я лежал после первого ранения в ростовском госпитале, рассматривал их и хохотал, вспоминая всю нашу шальную компанию. Идущие на поправку обедали на открытой террасе. Синицы прыгали по столу, заставленному посудой, интересовались колбасными шкурками и разбрызгивали суп по клеёнке в зелёную клетку, когда пробовали усидеть на черенке столовой ложки, оставленной в полной тарелке. Самыми смелыми были, конечно, молодые синицы. Рыхлые, пушистые, они казались безглазыми из-за чёрной окраски головы и белой – щёк, они писком заставляли кормить себя из рук в то время, как юркие, гладкие, исхудавшие взрослые возмущённо звали их, сидя на безопасном заборе.
После улицы Маяковского, выставка на которой просуществовала один неполный день, партизаны спустя неделю обклеили плакатами (в соответствующем живописном и поэтическом исполнении) улицу Некрасова. Потом, через неделю, улицу Есенина. Потом – Блока. Видимо, просчитав алгоритм, полиции удалось в конце концов повязать их на Пушкинской улице с рулоном плакатов «Клеветникам России». Так, получив всего шесть суток административного ареста за мелкое хулиганство, они наконец обрели полноценную признанность – были открыты народу и прославлены их имена. Постаралась новостная бригада телеканала «78», редактор которой ходила на массаж к Марине, носящей теперь фамилию Красоткина.
…Емеля и по сей день там, на милом севере, где корюшка пахнет огурцом, а сиги – арбузом. Творит во весь опор незримое благо, имперский солдат на своём посту. Катя тоже там – вместе с нашим семилетним сыном и нашей пятилетней дочерью. И моя мать, так и не примирившаяся с моим отцом, – ведь он уже не вышел из больницы… Кстати, Катю она не опознала. Не опознала как ту самую. Фотография в телефоне всё же была не портретной, к тому же я стёр её ещё до нашей с Катей свадьбы, пока мать отправилась на кухню во время одного из очередных семейных обедов. Впрочем, что-то в её сознании, наверное, всё-таки забрезжило. «У вас с отцом похожие вкусы», – шепнула она мне однажды, когда мы с Катей привезли ей на выходные внука.
Итак, они все там, а я – я тут, в донецких степях. Как я попал сюда? Думаю, это энергии любви – всё дело в них. Ведь все самые главные решения в жизни приходят к нам путями этих токов, пусть они совсем не обещают покоя и комфорта. Потому что любовь – не покой и комфорт. Напротив, как раз адское пекло прославлено своим гостеприимством. Думаю, в моём случае донецкие степи – следующая ступень на лестнице в небо.
Я хотел, чтобы моя отчизна была сильной, справедливой, красивой и достойной моего уважения. А как иначе? Любить Родину всякую возможно лишь лицемерно или по принуждению. Если, конечно, любовь бывает вынужденной. Любить же безоговорочно я был готов только мечту – ту Россию, которой пока не было, которая лишь грезилась в будущем. Я поехал ковать это будущее. И я был здесь не один. Значит, с Родиной всё будет в порядке. Всё образуется, жизнь всё устроит – следует только самим учиться у жизни, а не учить её и навязывать ей свою волю. Поэтому я тут.