По его словам, о ней не знали даже молодые монахи аббатства. Без профессора Мильке, без его репутации, настойчивости и дипломатического такта — а также без небольшого денежного пожертвования с моей стороны — всё это никогда не стало бы возможным.
И вот книга лежала перед нами — под стеклянным колпаком, который отец Доминик снял дрожащими, покрытыми старческими пятнами руками. Сначала я испытал разочарование: «книга» оказалась всего лишь дюжиной разрозненных листов, к тому же местами обугленных по краям, словно фолиант некогда пережил пожар.
Но это чувство быстро отступило, стоило мне увидеть лихорадочный блеск в глазах профессора Мильке.
С благоговением он коснулся пергаментных листов затянутыми в перчатки пальцами и осторожно раздвинул их.
— Воистину, это тот самый пятый том, который считался утраченным, — прошептал он и взглянул на меня. — Я навеки останусь вашим должником за то, что вы вообще навели меня на мысль его искать.
Отец Доминик удовлетворённо улыбнулся. Видимо, он позволял увидеть это лишь тем немногим, кто действительно мог оценить увиденное.
В эти мгновения нас, старых седых мужчин, связывали общее благоговение и глубокая взволнованность.
— Согласно монастырским записям, которые я просмотрел, последний посетитель, интересовавшийся этими письменами, был здесь в 1848 году, — пояснил он.
Я поднял глаза. Сердце забилось быстрее.
— Вам известно имя? — спросил я, хотя уже предчувствовал ответ.
— Пожилая дама, прибывшая из Тосканы, — сказал отец. — Больше ничего сообщить вам не могу.
Он пожал плечами.
Я так и знал. Это должна была быть баронесса Роберта де Сикка. Значит, она действительно побывала здесь; чуть больше ста лет назад сидела на этом самом месте и, как мы теперь, изучала этот фрагмент.
От одной этой мысли меня пробрала дрожь. Годами я искал разгадку, и вот теперь она лежала передо мной — стоило только протянуть руку. Сколько времени я в отчаянии ломал над этим голову, перебирая возможные объяснения!
— Мы нашли это, — с облегчением прошептал я.
Профессор Мильке кивнул. Мы оба надеялись, что отец оставит нас одних, но тот не отходил ни на шаг. Поэтому Мильке не стал терять ни минуты: склонился над пергаментом и при свете голой, подрагивающей лампочки принялся переводить.
И тогда я узнал, что шахта не имела отношения ни к полой Земле, ни к вратам в чужой мир, ни к скату в бесконечность, ни к тайному правительственному проекту, ни к наследию древней культуры или внеземного разума. Нацисты со своей теорией магнитных полюсов тоже ошибались.
Откуда я это знаю?
То, что в тот день я услышал из уст профессора Мильке, прозвучало для меня как откровение. Словно сам Фома Аквинский спустился рядом со мной в шахту — до той точки, куда добрались мы с Хансеном, и даже гораздо дальше, до самого её конца.
Поскольку нам не позволили ни переписать пергаментные листы, ни сфотографировать их, я теперь, спустя неделю после посещения аббатства Мельк, привожу перевод профессора Мильке с латыни свободно, по памяти.
Что есть Царство Небесное? Полное отсутствие ада. И что есть ад? Полное отсутствие Царства Небесного. Подобно тому как существуют ангелы, ходящие по лицу земли, существует и их противоположность — отсутствие всякого ангельского начала. Но почему эти существа, лишённые ангельского, испытывают столь неодолимое стремление завладеть человеческим разумом, ввергнуть его в безумие и уничтожить? Ответ прост. Это их единственный способ покинуть ад.
В видении я узрел ад со всеми его демонами. Путь туда был долог и едва не стоил мне рассудка. Вначале я прошёл через врата, которые стерегли огромные пернатые птицы, уродливые и искалеченные. Их крылья касались моих щёк, но я не смотрел на них. Я щадил свои глаза, дабы не подвергнуть искушению веру. Я лишь ощущал их тёмное присутствие. Через эти врата я сошёл вниз, в глубочайшую тьму.
То, что далее описывал Фома Аквинский, было точным воспроизведением зоны Ван-Хансена — такой, какой она существовала на самом деле.
Меня сопровождало непрестанное дуновение ветра, пахнувшее серным дыханием смерти. И вместе с ним — звук взмахов крыльев. Они, а также странное эхо каждого моего движения стали моими неизменными спутниками на пути вниз. Законы мира, казалось, перевернулись. Это был мир зеркального отражения, где все направления менялись местами: верх становился низом, низ — верхом, лево — правом, а право — левом. Даже мысли в моей голове шли вспять, слова текли задом наперёд.