Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.
Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.
— С какой глубины начинаются эти состояния? — спросил я.
— Порог — примерно после шестидесяти пяти километров. — Хансен замолчал.
Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.
— Это еще не все, верно? — спросил я.
Он покачал головой.
— Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но теперь, когда прокладывали рельсы для семьдесят первого километра, кое-что обнаружили.
Я чувствовал: громкие радостные возгласы здесь были бы неуместны. Не перебивая, я слушал дальше.
— Там, внизу, в скале выжжен лик Кристиансона.
— Лик… Кристиансона? — Я недоверчиво уставился на него.
— Тебе надо увидеть самому, это жутко. Если долго смотреть ему в глаза, кажется, будто заглядываешь в душу… Глаза — врата души, — прошептал он. — Так сказал Прем.
Непроизвольно я схватился за цепочку на шее, где висел мой талисман: китовая кость Кристиансона. Три года назад молодой швед сорвался вниз головой в ствол, когда посреди ночи у нас под ногами провалилась земля, и ствол поглотил палатку со всеми припасами и ящиками.
— Как появился этот лик? — спросил я.
— Если бы мы знали! — Хансен снова принялся мять шерстяную шапку. Наконец отложил ее в сторону и сделал еще глоток. — Прем уже три дня внизу. Сегодня ночью поднимется. Мы регулярно спускаемся на второй клети, работающей параллельно, чтобы доставить ему свежие припасы и воду… С водой там тоже странная история. Она внизу испаряется невероятно быстро. В общем, сейчас все строительные работы остановлены: Прем изучает лик.
Хансен помолчал.
— Скажу тебе одно… на глубине семидесяти километров что-то начинается. Дальше все становится другим.
— Что именно другим? — спросил я, хотя не был уверен, что хочу это услышать.
Хансен провел рукой по бакенбардам.
— Я не могу тебе объяснить. Это надо пережить самому. Настроение, звуки, просто все. Когда я внизу, я уже давно не играю на банджо. Начиная с шестьдесят седьмого километра, звуки идут странно искаженными. Не могу описать. Когда я прохожу шестьдесят девятый, сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает, меня охватывает давящая тоска, все тело дрожит — но не снаружи, а изнутри. — Он схватился за грудь.
Я оцепенел.
— И ты позволил Прему спуститься туда одному?
— А что мне было делать? — крикнул он. — Он сам так захотел.
— Это неважно. Мы должны немедленно поднять его наверх.
— Нельзя, — возразил Хансен. — Клетью можно управлять только с платформы.
— Тогда спустимся к нему на второй гондоле и вытащим наверх. Господи, три дня!
— Сегодня ночью он все равно поднимется.
— Но если там, внизу, есть что-то, что…
— Там ничего нет. Это сам ствол! — перебил меня Хансен.
Он поднялся и, опираясь на костыли, проковылял несколько метров к отвесному обрыву.
— Люди тоже это чувствуют. Стоит им задержаться там подольше — и они будто подмененные.
В ту минуту я еще не знал, что обо всем этом думать: услышанное противоречило любой логике. Но разве само существование ствола не противоречило ей? В животе у меня разлилось нехорошее, холодное чувство.
Я давно замечал, что со стволом что-то не так, но приписывал приступы клаустрофобии собственному складу и страху, о котором до сих пор ни с кем не говорил. Похоже, смертельный ужас испытывала не только Марит.
Теперь и суровый китобой открыто признавал тревогу — тот самый человек, который не боялся ни смерти, ни черта. И все же я понимал: должно было произойти еще что-то. Хансена не так-то легко выбить из седла.
— Что там внизу случилось?
Через некоторое время китобой повернулся и впился в меня взглядом.
— Мы стояли на платформе на глубине семидесяти километров. Оттуда спустили хаски в корзине на трехсотметровом стальном тросе, чтобы проверить изменение давления. Пес начал ужасно скулить. Он издавал такие звуки, что описать невозможно. Я никогда ничего подобного не слышал. Будто его медленно, заживо, давят в металлическом прессе. Когда мы подняли его обратно, нам пришлось его убить.
Я вскочил.
— Вы убили животное?
— А что нам оставалось? Шкура сходила с него клоками! Остальное пес сам срывал с себя. Мы очистили раны, хотели наложить повязку. И пока пытались успокоить зверя, его зрачки начали растворяться. Мы видели, как они расплываются. Глаза стали совершенно черными.