«Его высочество, кажется, сделал немного резкий приступ, а она с добродетельной суровостью оттолкнула его и пригрозила не приезжать более. Теперь он просит ради герцогини отказаться от этого жестокого решения и обещает исправиться, думал он. Все развивается вполне логично — ничего нельзя сказать против. Она умна и не удовольствуется тем, чтобы украшать голову герцога рогами, а захочет помогать в управлении: ведь все эти дамы думают исправить не совсем ясное положение так называемыми «добрыми делами». Они хотят отблагодарить несчастного, попавшего под их власть, показать народу, что его любимый владыка попал в достойные руки. Они желают, чтобы перед ними падали на колени и называли их «добрым ангелом страны». Их интересы всегда направлены на мелочи; только умнейшие видят, чем можно воспользоваться близ них, а в данном случае среди ближайших нахожусь я!».
Он пустил дым кверху и стал рассматривать арабески на потолке. «Она не выносит меня и относится ко мне, как невинная Гретхен к Мефистофелю: ясно, что в один прекрасный день она скажет своему высокопоставленному Фаусту… и так далее. А это могло бы мне все-таки помешать. Я не допущу, чтобы герцог услышал от нее, что я плут. Покамест — внимание! Берг поможет мне: она удивительно способна к интригам. Я сам иногда боюсь этой женщины».
— Ужин подан, — доложил лакей.
Господин фон Пальмер медленно поднялся и аккуратно положил письмо в ящик старого огромного письменного стола, украшенного гербом Герольдов. Потом подошел к зеркалу, причесал свои редкие волосы, полил руки одеколоном, глубоко зевнул, взял у лакея шляпу и перчатки и, взглянув на часы, показывавшие десятый час, пошел в столовую, где собралась немногочисленная свита герцога: она состояла из старого камергера фон Штольбаха, адъютанта фон Риклебена в чине ротмистра и яхт-юнкера Мерфельда, молодца, похожего на собаку, как называл его Пальмер.
Приход последнего, кажется, не особенно обрадовал остальных.
— Извините, — сказал он им, — я заставил ждать себя, но был занят: выполнял приятнейшее поручение, милостивые государи! По повелению его высочества я усаживал в карету прекрасную Клодину фон Герольд.
— Черт возьми, опять она была здесь! — воскликнул Мерфельд с нескрываемым удивлением.
— Она только что покинула герцогские покои.
— Вы хотите сказать — комнаты ее высочества, господин фон Пальмер, — резко заметил ротмистр и слегка покраснел.
— Я имел счастье встретить прелестнейшую гостью этого дома в верхнем коридоре, — с многозначительной улыбкой возразил Пальмер.
— Ах, так! — засмеялся яхт-юнкер.
Ротмистр недовольно взглянул на него.
— Фрейлейн фон Герольд пела в гостиной герцогини и потом была в ее спальне, — громко и решительно сказал он.
— Прекрасно осведомлены! — прошептал Пальмер и низко поклонился — вошел герцог.
— Я не понимаю фрейлейн фон Герольд, — серьезно сказал ротмистр, идя после ужина с юнкером по коридору, в конце которого находилась их общая комната. — Здесь храбрость неуместна. Ей следовало бы избегать пещеры льва. Невероятно, с какой безумной смелостью женщина относится к своему доброму имени, когда уверена в своей безопасности и добродетели.
— Может быть, опасность забавляет прекрасную Клодину, — легкомысленно заметил юнкер. — Если она пошатнется, то объятия, готовые подхватить ее, давно уже открыты, если нет — тем лучше. Но думаю, что это может стать весьма забавным, а то ужасно скучно жить на свете.
— Вероятно, я тоже думал бы так же о ком-нибудь другом, милостивый государь, но относительно этой девушки я попросил бы вас смягчить свою критику.
— Только не так трагично, ротмистр, — засмеялся молодой человек. — Не портите себе сон из-за таких вещей. Его высочество не имеет вида осчастливленного, он скорее был в дурном настроении духа. Скука-то! Скука! Что за нелепость этот Альтенштейн! Если здесь наделают глупостей, я найду смягчающие обстоятельства.
12
Подъезжая к Совиному дому, Клодина все еще держала в руках измятую бумагу.
Старый Гейнеман, который давно уже ждал свою госпожу у ворот, близ фонаря, получил от нее только рассеянный поклон. Она почти пробежала мимо него в дом; когда он стал запирать двери, то услышал лишь шорох платья на верхней площадке и стук закрываемой двери, затем все стихло. Все стало тихо и темно, как будто там никого не было.
Однако у окна сидела неподвижная фигура. Клодина смотрела в лесную чащу, почти неразличимую в ночном мраке, и пыталась спокойно обдумать все пережитое в этот день. «Что случилось? — спрашивала она себя и отвечала: — Герцог признался мне в любви, а я оттолкнула его навсегда, но какой ценой?». Открыла свою глубочайшую тайну, в которой не смела признаться даже себе самой, потому что мысль, что она любит, вызывала у нее одуряющее сердцебиение. Ее гордость возмущалась против этого факта, а теперь он стал известен тому, кто приблизился к ней с оскорбительным признанием.