— Куда они выходят? — спросил принц, указывая на узкие низкие ворота, пробитые в стене.
— В деревню, ваше высочество, — отвечала Клодина. — Эти ворота употребляются для крестного хода.
Любознательный мальчик все дальше и дальше вел молодую девушку вдоль стены и засыпал ее вопросами. Вдруг он увидел сойку и, забыв о своих рыцарских обязанностях, стал красться за нею.
Клодина, погрузившись в грустные воспоминания, ничего не замечала и очнулась только тогда, когда мальчик уже скрылся. Она вздохнула и вытерла платком глаза. Чего же она хотела, ведь нельзя изменить то, что было. Повесив голову и плача, нельзя вернуть потерянного, слезами и вздохами добиться того, в чем отказано самим Господом! Настанет время, когда не будет больно, утешала она себя, это время должно прийти, потому что невозможно всегда жить с такой жгучей раной в сердце.
Клодина стояла с глазами, полными слез. Теперь, когда она осталась одна, боль, которую она чувствовала в присутствии Лотаря, готова была прорваться, она думала, что в это мгновение была бы не в силах видеть его рядом с той легкомысленной и капризной женщиной в качестве ее собственности.
— Извините, кузина, — внезапно прозвучал в ушах его голос. Вздрогнув, она испуганно оглянулась, и блестящая капля упала из ее глаз на руку, она быстро стерла ее, приняв обычное гордое выражение.
— Я никогда не решился бы помешать вам, — сказал Лотарь, приближаясь на шаг, — но ее высочество поручила мне сказать, что ужасно сожалеет, что вас оскорбили.
— Ее высочество, как всегда, добра ко мне, — холодно произнесла Клодина. — Я не оскорблена, привыкаешь не обращать внимание на такие выходки и относиться к ним по их достоинству.
— Кажется, вы многому научились в последнее время, кузина, — с горечью сказал он и пошел с ней рядом. — Я помню время, когда вы боязливо бежали от любого взгляда, и вовсе не так давно, в залах резиденции.
— Конечно! — согласилась она. — Слабое сердце мгновенно крепнет, как только чувствует, что должно одно стоять за себя. Впрочем, кузен, мне двадцать три года, и в последнее время я была резко вырвана из беззаботной девичьей жизни.
— Есть что-то великое в женской душе, — иронически отвечал Лотарь. — Только жаль, что ее гордость при первом столкновении с жизнью быстро сникает. Меня всегда трогает, — продолжал он тем же тоном, — когда я вижу, как женщина, не знающая света, с необычайным мужеством становится, как героиня, в невозможное положение. Хотелось бы закрыть глаза, чтобы не видеть, как она сломается. Но бываешь не в силах сделать так! Хотелось бы оторвать ее от головокружительной пропасти, и за это получаешь только холодную отталкивающую насмешку.
— Может быть, многие имеют, кроме мужества, и необходимую опору, — сказала Клодина, дрожа от внутреннего возбуждения, и ускорила шаги.
— Возможно, — отвечал он, пожав плечами. — Но есть натуры, которые считают себя исключением: «Смотрите, я могу безнаказанно решиться на это». И потом вдруг падают в бездну.
— Вы думаете? — спокойно спросила она. — Ну, есть также натуры, которые думают достаточно возвышенно для того, чтобы идти дорогой, которую им указывают долг и совесть, не оглядываясь направо и налево и не обращая внимания на непрошеных путеводителей.
— Непрошеных?
— Да! — воскликнула она, и ее прекрасные глаза заблестели от страстного волнения. — Почему вы позволяете себе, барон Герольд, всегда преследовать меня своими темными изречениями, намеками, загадочными насмешками? Разве мы когда-нибудь с вами состояли в таких отношениях, которые давали бы вам право на подобную опеку?
— Никогда, — беззвучно ответил он.
— И никогда не будем, — горько отвечала она. — Я могу только успокоить вас в том, что репутация дома Герольдов не пострадает из-за меня, — а это, вероятно, основная ваша забота, — я знаю свой долг.
Лотарь побледнел.