Когда Наталия Борисона закончила пропалывать мелочёвку и намеривалась приступить к грядкам картофеля, заросшим буйной осокой, которую и тяпкой порой не возьмёшь, а лишь рукой, Валерий Иванович не выдержал. Воткнул топор в бревно и, подойдя к ней, попытался уговорить её:
- Довольно, родная. Передохни. Ты в городе наработалась да ещё тут... А я здесь на что?..
Она, неловко взмахнув тяпкой, в ответ:
- Да я тут отдыхаю. Сама удивляюсь: ни о чём не думаю. Тяпаю, да тяпаю себе – и всё. Теперь мне понятно, почему наши дачницы после выходных на своих участках садятся в понедельник за чертёжный пульт с ясной, как солнышко, головой.
Вот и поговори с женщиной. Горбатого могила исправит, как нетактично будет это звучать по отношении к ней. И всё же он настоял на своём.
Среди оставшихся после прежних хозяев тяпок, Валерий Иванович выбрал самую увесистую и ухватистую. Была она ржавой, затупленной, с подгнившим у основания черенком. Судя по всему, ею уже давно никто не пользовался.
«Наверное, не нашёлся тот, кому бы она под силу пришлась, - предположил он. - Но мне, по старой привычке, в самый раз будет. У отца, насколько помню, и потяжелее была. Целину разрабатывал ей, как мотыгой. Играючи поднимал, а падала сама, и своей тяжестью легко, не отбивая рук, кромсала траву и корни. Картошку окучивал одним взмахом. Всех позади себя оставлял и не утомлялся. Эх, тяпка-ляпка! Сколько времени прошло, ракеты в миллионы лошадиных сил, а у нашего крестьянина одиночки основная механизация – тяпка. Сохранил он её в личном хозяйстве после всех земельных перемен, будто нутром чувствуя, что она, будучи под рукой, в случае чего всегда пригодится. Изменял её и так, и этак, и на китайский манер, и на корейский, делая из неё мотыгу и ещё чёрте что, но всё-таки она была лучшей такой, как её придумали предки. Так что держи, мужик, тяпку всегда под рукой и только на неё надейся. Ни лошадь с пропольником тебе не поможет, ни трактор. Да откуда возьмётся у единоличника доисторическая лошадь? Она только под Будённым, да и то в песнях, давно забытых, ходила, а сейчас – на возрождённых скачках под лихим наездником. А трактор? Где найдёшь такой подручный трактор, который на твоём «пятачке» развернётся? У японцев! Ишь ты, умный. Сколько «зелёных» надо. У кого они в деревне есть? Если кому и приснятся, и то не к добру. Так что: тяпку в руки, перекрестись, и с помощью Бога действуй.
Вечером, пока Наталия Борисовна готовила ужин, избавив Валерия Ивановича и от этого, привёл он тяпку в порядок. Наточил, черенок поменял. Попытался испробовать на деле, но был зван к столу.
Ужинали на летней кухне. Она всё также была открыта со всех сторон. Это их устраивало – была бы крыша над головой. Не каплет – и ладно, а свежести – полная свобода. Наталия Борисовна, правда,побаиваясь сквозняка, сделала посадки декоративного винограда, надеясь, что он защитит её в будущем, да и кухню превратит, как беседку в зелёный уголок. И она будет смотреться – хоть куда! А вечерять в ней, да ещё при такой зорьке, которая выпала на сегодня – отдых, заслуженный трудом праведным на пахотной земле: и проголодавшее тело своё насыщаешь, и уставшую от дневных забот душу.
Огромное солнце медленно, как бы нехотя, опускалось в седловину самой высокой сопки в округе. Пламенный шар его, словно от избытка теплоты, не истраченной за день на всё живущее как внизу, так и наверху, окрасил безоблачный небосклон пылающими красками заката. Это сулило на завтра благодатную жизнь и зелёной долине, и светлой речке, и синей тайге, и распадкам, и деревушкам – всем и всему, что пронесёт русская земля сквозь тёмную ночь в своём вечном круговороте.
Ужин был незамысловат. Состоял из молодой картошки, которую и чистить не надо, а лишь обмыть, свежих огурчиков с грядки, зелёными стрелками репчатого лука – тоже оттуда; ну и, конечно, хлеба, без которого русскому еда не еда. Он всему голова с тех пор, когда у крестьянина-хлебопашца и стола ещё не было. Ещё плохо разбираясь в этом, Наталия Борисовна, словно извиняясь, сказала: