Большая куча хаотично нагромождённого валежника неприступно ощетинилась перед ним. Подступись, попробуй! Каких только пород здесь не было: и толстый ствол кедра, в самом низу вмёрзший в лёд, и накрывшая его, вывороченная прямо с корнями, ровная ель, и искореженный бархат, застрявший поперёк – всех пород и не разберёшь. Все сбились, прижались плотно друг к другу. Тут же разных размеров брёвна, навороченные, как попало, и плахи, и пеньки, и измочаленные до неузнаваемости верхушки.
Начал с длинного, ровного дуба, торчавшего из залома на высоте человеческого роста, как ствол корабельной пушки. Размерил на сутунки по двухметровой длине, согласно простенкам в будущем сарае. Сделал топором зарубки и вскинул пилу. Ножовка не подвела. Твёрдость дуба ей была нипочём. Из какой же стали пила сделана? Каким умельцем закалена? Судя по оспинам, что нанесла ей ржавчина, пролежала она без дела не один десяток лет – и не отпустилась. Валерий Иванович вспомнил: у отца была тоже двуручная пила, которую он брал в свои таёжные походы. Её узкое, стальное полотно он скручивал в моток, не боясь, что лопнет. И каждый раз, засовывая моток в котомку, где он занимал совсем мало места, говорил, цокая языком: «От япошки! Такие пилы имеют – и точить не надо, и несешь по тайге не под мышкой». Пилу подарили ему в двадцатые годы японцы с лесной концессии.
«А это пила наша, - подумал Валерий Иванович, оценивая свою. - Из нашей стали. Наверняка из той, которую в первой пятилетке выдала наша советская Магнитка. Было дело. Столько пролежала, а пилит, только успевай дёргать».
Опилки так и сыпались вниз при каждом протягивании туда-сюда, туда-сюда. Только слышалось: взжиг, взжиг. И вгрызались зубья в древесину, как в податливую, но не чувствительную плоть. А была ли плоть? И ему почудилась – была. И он услышал её: «Только не на дрова! Только не на дрова! - надрывалась она под зубьями. - Почему меня? Потому, что я дубовая?..».
Три дня назад он, когда ему привезли машину дубовых дров, сам задал этот вопрос заготовителям. Те отмахнулись:
- Где нам делянку дают, там и пилим! А тебе, хозяин, какая разница? Дрова – что надо! Углю не уступят.
- Но это же жёлуди, - пытался возразить он. - Зверь кормится.
- А ты не зверь? Запомни, в деревне живёшь. И не в берлоге, а в хате, а её топить надо. Привыкай и не удивляйся.
И сейчас он сказал дубу в своё оправдание:
- Ты на сарай пойдёшь, а не в топку!
- На сарай! - послышался скрежет, и сутунок, надломившись, упал к его ногам. Ровный, ошкуренный и обсохший. - Это я на сарай? Час от часу не легче. Да я же почти морёный. Ты посмотри на мою структуру. Не только что-то прочное можно сделать, но и красить её не надо. Лаком покроешь, и глазам такое откроется, что залюбуешься! А ты – на сарай… Вагонку сделай. Обей комнату – и никакие обои с моим рисунком не сравнятся. И разве только у меня?! Да у каждой породы, что тут, в заломе. Распили ясень – он тебе таким откроется!.. А бархат, а клён, а маньчжурский орех! Да та же Ольха! И всё в сарай?.. Человек ты или кто?
Многое услышал Валерий Иванович в свой адрес, что заставляло задуматься. А сейчас утешал себя тем, что будет присматриваться к каждой породе, прежде чем использовать её для стройки сарая. Совесть его была чиста ещё и от того, что пилит не на корню живой ствол, которому ещё стоять да стоять, прежде чем пойти под топор, чтобы украсить, а то и облегчить жизнь человеческую, которая возомнила о себе, что у неё одной на земле есть душа, а для её целости и потребность во всём – и в тепле, и в сытости, и в красоте, и в продолжение своего рода. Всё вроде верно. Но что останется после тебя? Это вопрос ко всем вместе и к каждому по отдельности.
- Да, я пока ещё человек, после всего того, что я совершил в своей жизни, - произнёс Валерий Иванович, словно на исповеди природе, которая стояла вокруг в замолкнувшей тишине. Он приподнял отпиленный сутунок и перевалил его на нарты. Тот пришёлся по длине в самый раз. Валерий Иванович прикинул: «Ещё штуки три таких, и воз готов».
Глава пятнадцатая. ОТЁЛ.
Третью ночь Валерий Иванович, можно сказать, не смыкал глаз. И не потому, что его мучила бессонница, а потому, что он нёс свою вахту ночью. Собачью. Он говорил с таким тоном, будто гордясь тем, что, не смотря на его возраст, ему доверили, как прежде в море, когда он был ещё салагой, самую трудную вахту, не зря прозванную моряками «собачьей». А днём Наталия Борисовна подменяла его. Так распределили между собой. Белянка заставила. Она вот-вот должна была отелиться. И они ждали этого с тревогой. Переживали, как за своего первенца. Сумеют ли принять? А вдруг что-то не так? И оба надеялись, чтобы отёл произошёл днём. Всё-таки в случае чего, можно будет позвать Марию Васильевну. Она-то знает, что и как по своему многолетнему опыту.