Сковырнув с ног туфли, я направился в ванную. Насчет мытья рук Пана могла бы и не напоминать. Их я мою чаще, чем кто-либо на этой планете. Когда-то, будучи лишь относительно брезгливым в текущей жизни, я и так не уклонялся от соблюдения правил личной гигиены. И делал это всегда с какой-то маниакальной неукоснительностью. Как собака Павлова. На уровне условных и безусловных рефлексов. Но потом к моей прежней чистоплотности свою лепту добавила еще и моя прошлая армия.
Там, где я отбывал воинскую повинность в своей первой жизни, с наступлением весны безудержно дристали все. Или почти все. Причем, в тридцать три струи. И это, если не считать мелких брызг… В иные весенне-летние месяцы проклятущая дизентерия выкашивала до половины личного состава дивизии. Ракетной дивизии стратегического назначения, если кто-то не понял. Кому непосвященному расскажи, то, скорее всего, не поверят. Да и как поверить в реалистичность картинки, на которой доблестные воины РВСН одной рукой держат ядерный щит над нашей бескрайней Родиной, а второй судорожно сдёргивают с себя галифе над очком. И не только в солдатском сортире, а везде и всюду, где давление на хвостовую часть фюзеляжа неожиданно превысит критичную величину. В любом месте РБП. Района боевых позиций, то есть. Н-да…
Единственным спасением от жидко-поносной напасти как раз и было — частое мытьё рук с мылом. И еще отвар верблюжьей колючки, принимаемый лошадиными дозами вовнутрь. На заготовку которой специально отряженные люди на военных грузовиках ездили далеко в степь. Тот отвар после штатного приёма пищи можно было набрать во фляжку. Абсолютно безвозмездно. У солдатской столовой и по три раза в день. Из обычной квасной бочки с множеством краников-писюльков, прилаженных к длинной водопроводной трубе. И горе тому мерзавцу, которого его старшина или гарнизонный патруль поймает с флягой, в которой меньше трети этой не шибко противной на вкус бурды! Ротный старшина пойманного изменника родины уничтожал по-своему и сугубо неофициально. А патруль сразу же и без лишних разговоров вёл потенциального засранца на гауптическую вахту. Где разгильдяю моментально давали трое суток строевого и зубодробительного блаженства. Для понимания всей его преступно-дизентерийной неправоты.
Так что в милицию я пришел уже состоявшимся маньяком-чистоплюем. Однако, после того, как в первый же месяц службы мне довелось поучаствовать в осмотре и погрузке двух не шибко свежих трупов, моя чистоплотность еще больше усугубилось. Причем сразу в разы! Те жмуры, они не только воняли, из них еще и текло. И не только из естественных, и раневых отверстий. Как я ни берёгся, но мои зимние шерстяные перчатки почти сразу же промокли. Их я, конечно же, прямо там выбросил. А руки потом еще с неделю отмывал не только мылом, но и хлоркой. И всё равно мне еще долго казалось, что они воняют гнилой человеческой плотью. Которая смердит совсем не так, как дохлая животина.
Поймав себя на мысли, что голова занята не тем, чем должно, я вытер руки и вышел из ванной. С мужественной обреченностью расправив натруженные тяжеловесной армейщиной плечи. И шагнул в сторону кухни.
Переступив её порог, я тотчас же увидел три пары глаз. И только одна из них не принадлежала хищнице, желающей откусить мне голову. Но, если Эльвира взирала на меня со смесью умеренного неодобрения и упрёка во взгляде, то суровая Лизхен щурилась в мою сторону с откровенной враждебностью. Непонятно, какими мотивами наполненной. И только лишь сердобольная Левенштейн смотрела на меня с неподдельным и искренним сочувствием.
Как ни крути, но уж, если довелось попасть в клетку с несколькими кровожадными хищницами, то начинать выстраивать отношения следует с самой опасной. Исходя из этих соображений, я и шагнул к сидящей за столом Эльвире свет Юрьевне.
— Здравствуй, любимая! — не обращая внимания на пузырящуюся ядом Елизавету, поцеловал я непраздную, но по-прежнему очень красивую женщину. Хоть и в щеку поцеловал, но зато с чувственным трепетом. И как полагается в таких случаях, очень по-родственному. Лобызаться в губы в присутствии Паны и особенно злобствующей Лизы, я всё же поостерёгся.
— Весь вечер тебе непрерывно названиваю! Но так и не смог дозвониться! — напропалую лепя горбатого, принялся я забалтывать сердитую на меня Клюйко, — Знал бы, что ты сама придёшь, я бы еще раньше домой вернулся! Скажи, как ты, Эля? Как ты чувствуешь себя, душа моя?