— Вот видишь, душа моя, в каком дурдоме мне жить приходится! — как бы ища сочувствия, жалобно вздохнул я. — Всеми гоним! И на службе, и дома!
Пользуясь тем, что старая и малая уже удалились по коридору в сторону ванной, я по-товарищески, и очень осторожно погладил Эльвиру по груди. Сначала робко и только по одной. Но после того, как не встретил какого-либо непонимания с её стороны, принялся тискать обе прокурорских титьки. Но теперь отнюдь не платонически и уже всеми имеющимися у меня руками. Сам удивляясь себе и своему неуёмному темпераменту. Будто бы до сей минуты восхитительная грудь Эльвиры Юрьевны была для меня неизведанной terra incognita. По всей видимости, сказались нервные затраты последних дней и моё длительное капуцинское воздержание. Воспылавшие вдруг трепетные чувства к любимой женщине и кобелиная природа молодого организма настоятельно требовали выхода и немедленной сатисфакции.
— Пойдём, душа моя, я тебя лучше домой отвезу! На машине с тобой поедем! — с трудом оторвавшись от маммологического исследования, потянул я Эльвиру Юрьевну со стула, — Лиза так-то добрая девочка, но под настроение запросто может и в драку кинуться! — намеренно сгустил я краски, бессовестно оболгав свою воспитанницу, — Пошли уже быстрее отсюда, любимая! Тебя-то она, может, по твоей беременности и не тронет, а мне по тихой грусти свободно рожу исцарапает! И как я потом с побоями, и разодранным лицом с людями работать буду⁈ Пошли, любимая, и прошу тебя, поторопись, пожалуйста! А то боюсь, Пана её долго не удержит!
Напрочь лишив Эльвиру разума своей путанной болтовнёй, я сумел вытащить её в коридор, а затем и к двери из квартиры. Там, присев на корточки, я быстро снял с неё тапочки и на их место надел туфли. Из дальней комнаты, служившей Пане и Лизе спальней, в это самое время непрерывно доносились всхлипы и монотонные увещевания.
С облегчением я вздохнул только после того, как дважды провернул ключ в квартирной двери со стороны лестничной клетки.
Всю дорогу, пока мы ехали, Клюйко сосредоточенно молчала, глядя на полупустые улицы, которые мы проезжали. Вернувшиеся с работы совграждане уже успели поужинать и теперь они, скорее всего, увлеченно вглядывались в черно-белые экраны своих «Рекордов» и «Каскадов».
— У тебя еда дома есть? — заметив справа вывеску гастронома поинтересовался я.
— Что?.. — неохотно вынырнула из задумчивости женщина, — А-а, еда… Да, еда есть!
Удовлетворённо кивнув в ответ, я через несколько минут свернул в арку нужного нам двора.
Я уже немного охолонул от непреодолимого желания немедленно взлезть на любимую и вожделенную женщину. Чтобы не медля ни секунды, со всей комсомольской страстью овладеть ею. Теперь я испытывал примерно такое же горячее чувство, но голода. Такое же сильное. Тот, кто когда-то заявил, что миром правят любовь и голод, дураком явно не был, и жизнь человеческую познал в полной мере.
Лифт не работал, но этаж, к счастью, был всего третий. Поэтому, несмотря на мою усталость и беременность Эльвиры, к квартире мы поднялись без перерывов и остановок на отдых.
Пока хозяйка квартиры шумела водой за шторкой ванны, я, ополоснув руки, поспешил к холодильнику. Как и ожидалось, борщей, солянок и котлет по-киевски я в нём не обнаружил. Невзирая на беременность, прокурорская мадам Клюйко по-прежнему придерживалась холостяцкого образа жизни. Предпочитая обедать и вкушать сложносоставные разносолы вне дома.
Зато меня порадовало обилие разнообразных деликатесов, овощей и фруктов. Натюрморт, разложенный и расставленный на стеклянных полках холодильника, меня успокоил и обнадёжил. Я удостоверился, что Эльвира не только сама не голодает, но и мне отощать не позволит.
А еще я повеселел от того, что позиции Клюйко, давно уже отбывшей на ПМЖ в столицу, в нашем городе ничуть не пошатнулись. И, что она по-прежнему имеет доступ к той категории продуктов, которые простым советским гражданам недоступны. Даже в дни выборов и по большим революционным праздникам.
— Скажи, Сергей, а ты, что, правда, Лизе жениться обещал? — подозрительно вглядываясь мне в глаза, возвысила голос хозяйка квартиры и еды.
— Конечно, обещал! — сознался я в содеянном без какого-либо намёка на раскаяние, — А как не пообещать, коли я честный и порядочный человек⁈
Глаза Клюйко округлились и полезли на лоб. Руки её безвольно опустились и простынь, которой она намеревалась застелить разложенный мною диван, выскользнула на пол.