Я медленно обошел по кругу столбом замершего старшего опера Игумнова. И, опустившись на корточки, пошел гусиным шагом по дуге. Как старатель, ищущий крупицы золота, я до рези в глазах пытался что-нибудь высмотреть в прелой листве и в траве.
— А ты чего ищешь? — не рискнув пошевелиться и развернуться лицом ко мне, севшим от волнения голосом поинтересовался Игумнов.
— Сам пока еще не знаю! — с абсолютной честностью ответил я, — Ты не мешай, отвлекаешь!
А разум в это самое время работал сам по себе. На автомате. Отмечая, что позавчера, пусть и недолго, но всё же моросил дождик. Это раз! И утреннюю сегодняшнюю росу тоже списать с природных счетов никак невозможно. Это два! А белый нажопник, даже с учетом того, что он изрядно порван, выглядит так, будто бы его совсем недавно сняли со штатного филейного места!
Зрительный нерв и вооруженный логикой разум озарились вспышкой счастья. В метре от себя, в переплетении пожухлой травы я увидел женскую пудреницу! Какого-то благородного тёмно-фиолетового оттенка. А следом такого же цвета губнушку и еще какую-то косметическую мелочь с вкраплениями полимера всë того же цвета. Эвон оно как! Это, что ж такое выходит, товарищи дорогие⁈ Богатые трусы, да еще и косметика, по всем статьям трусам этим соответствующая! Не какая-то там дешевая разнокалиберная солянка, купленная по случаю и в разных местах. А совсем напротив! Все эти предметы и это совершенно точно, из одного и самого настоящего косметического набора! И, судя по виду, набор этот тоже заграничный. Как и кружевные труселя с импортной этикеткой. Нет, товарищи, ни одна советская женщина такие драгоценные артефакты по доброй воле по обосранным кустам разбрасывать не станет! Такие вещи наши советские женщины самым близким своим подругам на их день рождения не подарят! Даже, если назавтра по телевизору официально объявят конец света…
Дальше, в шагах четырёх-пяти меня и вовсе ждала радость несусветная. Под кустом я увидел раскрытый кошелёк и почти наизнанку вывернутую женскую сумку. Точнее сказать, дамскую сумочку.
Кошель я трогать не стал, а вот в сумку заглянул. Аккуратно подцепив её за вискозную, а, может быть, даже шелковую подкладку. Сначала оглядев находку снаружи, заглянул вовнутрь. Все три отсека, в том числе и тот, который застёгивался на «молнию», были пусты. Я уже хотел было опустить выпотрошенный ридикюль назад на землю, когда заметил еще один небольшой кармашек в его нутре. Он был из того же материала, что и подкладочная ткань, поэтому и оказался почти невидим. Сунув в него указательный и средний палец, я ощутил ими склизкую пластиковую поверхность. Начхав на вероятность того, что на пластике останутся мои пальцы, я вытащил его наружу. И увидев, что находится в моих руках, совершенно точно понял, что где-то над облаками живёт и трепещет крылышками покровительствующий сыскарям ангел. В моих руках был пропуск! С отчётливой женской фотографией!
— Скажите, коллега, а вы только по форме груди способны социальный статус женщины определить? — от внезапно нахлынувшей эйфории позволил я себе проявить фривольную весёлость, — А впрочем, чего это я… Всё, дружище! Кончились наши с тобой трудовые будни! Мы свой номер на сегодня отработали! Теперь, уважаемый Антон Евгеньевич, ты с чистой совестью можешь выдохнуть и сойти с места и с полным на то основанием считать себя опером! Старшим! И скажи мне еще пожалуйста, но только скажи честно, и со всей своей педагогической откровенностью! Как маммолог профессиональный маммологу начинающему. Вы, историки, все такие везучие?
Глава 5
С добычей к заместителю начальника городского розыска я, разумеется, не пошел. Будь я на самом деле розовощеким юношей-опером, то, наверное, так бы и поступил. Вспомнил бы его высочайшее повеление и кинулся бы к нему с пропуском в зубах. Но для меня, взрослого и мудрого теперешнего волка, замнач вышестоящего «угла» из городского УВД царём и богом ни разу не является. Ровно потому, что я нынешний очень неплохо разбираюсь в структуре и полномочиях начсостава ОВД и УВД. Причем самых разных уровней нашего внутренних дел министерства. По своей вроде бы и немалой должности ни наказать, ни поощрить меня он в один-два хода не может. Даже, чтобы в три-четыре хода осложнить мне жизнь, ему нужно будет сильно постараться. И потому щетинистые гениталии пьяной обезьяны ему вокруг его немытой шеи! А не рваные трусы советской аристократки. И уж, тем более, не моё слепое ему повиновение. Короче говоря, по совокупности означенных причин, то счастье, которое мы с моим сотоварищем Антоном Игумновым, благодаря его внимательности надыбали под кустами, я понёс отнюдь не злобному БэКа. А своему непосредственному руководству. Точнее сказать, прямому и даже в какой-то мере ко мне доброму. То есть, Виталию Николаевичу Захарченко. И понёс пока еще только в устной форме. Но зато с красочной иллюстрацией в виде пропуска некой гражданки Пшалговской Ирины Михайловны. Поскольку совать под нос капитана рваные трусы мадам Пшалговской я посчитал моветоном. Тем более, что это было бы сильно преждевременно и более того, незаконно. Ибо сначала их следовало изъять с места обнаружения со всем процессуальным тщанием и в полном соответствии с действующим законодательством. И обязательно вместе со всей прочей разбросанной там требухой.