Дверь с номером девять нам открыла мать Шабашова. Маленькая, серая, в выношенной кофте поверх тёмного платья. Я ещё до её первого вопроса понял, что она человек не скандальный. Такие обычно не орут и не бросаются на милицию, целясь ногтями в глаза волкам позорным. Как всегда беспричинно схватившим её кровиночку. Нет, у таких женщин беда сначала высушивает и старит лицо, а уже потом добирается до голоса.
– Что случилось? Что-то с Витей? – глядя сразу на всех нас и переводя выцветшие глаза с одного на другого, спросила она тихо. Не кого-то, из напротив неё стоящих спросила, а воздух перед собой.
Колычев сухо и коротко пояснил несчастной женщине причину нашего визита. И показал постановление на обыск. С печатью и подписью горпрокурора. Разъяснил порядок обыска и сообщил, что её сын задержан. Всё по форме и очень вежливо.
Пока он говорил, я смотрел на эту старуху. И думал, что сейчас ей, за какие-то считанные минуты из простой советской матери предстоит превратиться в мать, всем ненавистного нелюдя.
Комнатка метров пятнадцати оказалась необыкновенно чистой, но бедной. Такая чистота бывает там, где нормальное человеческое веселье давно уже не фонтанирует. Такая чистота, это иногда единственный способ сопротивляться расползанию мира в женской голове. Коврик у кровати, самовязанная салфетка на допотопном телевизоре с водяной линзой. Сервант с посудой, которой наверняка пользуются только по великим праздникам. В углу рядом с дверью эмалированный таз на табурете, застеленным газетой. И круглый стол посредине комнаты, покрытый клеёнкой, а не скатертью.
И вот в этой вопиюще скромной и упрямо опрятной комнатушке нам сейчас предстояло искать следы мерзости. От которой даже у меня в душе выли собаки.
– Таисья Ивановна, покажите нам, пожалуйста, где у вашего сына его рабочая грязная одежда лежит? – держа в руках открытый паспорт тётки, спросил Колычев. – И нерабочая тоже.
– В комнате. Под моей кроватью, в корыте лежит, – пожав плечами, ответила мать младшего Шабашова сразу, не задумываясь. – Я пока ничего не трогала. В субботу стирать буду.
Что ж, в коммуналке и без стиральной машины, которая есть не в каждой семье, стирка, это ритуал. Свой день, свой таз и своя очередь к плите. Потом своё корыто и свои часы, когда можно воду греть, не собачась с соседями. Если у неё суббота, значит, до субботы это тряпьё и лежит там, где его бросил Витёк.
За ширмой, из-под железной кровати с никелированными шишками на спинках, вытащили корыто из оцинковки. В котором помимо иных вещей, нашли тёмную мужскую рубаху и брюки. Несколько пар носков и двое семейных трусов, такой же сомнительной свежести. Еще не постиранные заботливой мамкой, не замоченные и не вывернутые наизнанку. На рубахе у манжеты сидело въевшееся пятно, на мой взгляд, неорганического происхождения. А на брюках, в районе колен была заметна зелень и обычная грязь. Затёртая, но различимая невооруженным глазом. Эксперт сразу оживился.
– Граждане понятые, я вас попрошу подойти сюда ближе! – потребовал Колычев.
Далее последовала скучная процедура, в результате которой рубашка и брюки были упакованы в один плотный свёрток. И опечатаны полосками бумаги с оттисками прокурорского круглого штампа «Для пакетов». После чего Колычев и понятые поставили на нём свои автографы поверх бумажных лент.
Потом, двигаясь по часовой стрелке, перешли к стоящему у стены шкафу.
Полки за стеклянными створками осмотрели быстро и ничего интересного там среди старых газет и стопки журналов «Работница», не нашли. Выдвинув нижний ящик, я расположил его для удобства на столе. Под любопытными взглядами понятых и непредусмотренной регламентом общественницы, я начал поочерёдно доставать из него, и выкладывать на стол бесполезные для следствия предметы.
Гора хлама росла, но того, что хотелось увидеть, не было. Пока я не достал из опустошенного ящика рукавицу. Обыкновенную и без пары. Внутри неё прощупывалось что-то весомое и цилиндрически округлое.
– Понятые, сюда смотрим! – поперёд батьки Колычева, взбодрил я скучающих мужичков. – Нам бы пальцы зафиксировать! – уже к эксперту обратился я, протягивая ему голицу.