Тот осторожно принял её из моих рук и, будто фокусник из цилиндра, вытащил на свет стеклянную баночку с жестяной закруткой. На этикетке русским по серому было написано единственное крупное слово. «Вазелин». Весь остальной текст показался мне мелким, до полной его нечитаемости.
Где-то внутри меня чувствительно ёкнуло, но вслух я ничего не сказал. И Колычев тоже держался и никак не обозначил своего отношения к находке. Для двух соседей, которых мы взяли понятыми, и для Таисьи Ивановны, это был просто ещё один предмет из числа прочего изымаемого добра. Какой именно вес она имела для следствия, знать им было незачем.
– Граждане понятые, подойдите ближе, – ровным голосом произнёс Колычев, не меняя выражения лица. – В протокол вносим: стеклянная баночка с металлической крышкой, заводская этикетка, надпись «Вазелин». Обнаружена внутри рукавицы, находившейся в нижнем ящике шкафа. Всё верно?
Оба соседа подошли, посмотрели, кивнули. Один – худой, с сединой на висках и въевшимся в усы табачным цветом – даже не задержал на находке взгляда. Второй, который франт в пиджаке поверх майки-алкоголички, нагнулся чуть ниже, но тоже, разумеется, ничего особенного для себя там не увидел. Эксперт упаковал посудину в отдельный пакет и отложил в сторону.
Таисья Ивановна стояла у кровати и отрешенно следила за нашими действиями. Вид у неё был уже не испуганный, а потерянный. Похоже, она давно перестала понимать, что именно для нас важно, а что нет. Всё происходящее для неё слилось в один сплошной позор. С баночкой закончили быстро. Колычев перечитал текст, который внес в протокол. А я ещё раз оглядел комнату и сказал, обращаясь к Игумнову.
– Теперь снимаем чемодан с антресоли.
Мать Виктора Шабашова подняла на меня слезящиеся болью глаза.
– Там что-то есть? – спросила она тихо.
– Сейчас посмотрим, – за меня ответил Колычев. – Освободите стол! – велел он Стасу.
Гриненко начал торопливо складывать всё вытащенное из ящика барахло обратно.
Никакой сыщицкой прозорливости в наших действиях сейчас не было. Про антресоль и про чемодан сам же Шабашов и проговорился. Тремя часами раньше, когда я его без всякой жалости и сострадания плющил в райотделе.
А в это время Антон снял таз и поставил его на пол. Потом подтащил табурет под антресоль, залез на него и открыл обе створки. После чего вытащил оттуда небольшой жёсткий чемодан. Старый, тёмно-коричневый, с металлическими уголками и такими же замками. Обычная вещь этих времён.
– Ставь на стол, – распорядился Колычев.
Чемодан положили на клеёнку. Замки оказались запертыми. Я перебрал ключи на связке, изъятой у задержанного злодея, и третий, самый маленький, подошёл. Замки открылись легко. Сначала первый, потом второй. Значит, чемодан не чужой и не забытый много лет назад под потолком, а вполне рабочая нычка здешних квартиросъёмщиков.
Сверху в нём лежали старые вещи: майка, шарф и под ними газета… Я вытащил всё это добро и приподнял сложенную вчетверо газету.
Под ней лежали двое детских и несомненно, ношеных трусов.
Они были аккуратно сложены стопкой. Обычные сатиновые. Практически одного размера. Тёмные, простые, мальчишечьи. Просто двое детских трусов в запертом чемодане на антресоли. В комнате на несколько секунд стало тише.
– Понятые, смотрите внимательно, – охрипшим голосом проскрежетал им побледневший Колычев.
Оба мужика и самостийно самомобилизовавшаяся общественница вплотную притиснулись к столу. Худой помолчал и, поняв что-то нехорошее, отвёл глаза в сторону. Второй смотрел дольше, потом тоже отступил на шаг. Вопросов никто из них не задал.
Таисья Ивановна сперва не поняла, что именно лежит в чемодане. Потом увидела и, коротко охнув, медленно осела на кровать. Хорошо, что она стояла у самой кровати, успел я подумать.
– Это что? – спросила она почти шёпотом. – Откуда это?
Колычев ей не ответил. Только кивнул эксперту и начал дальше заполнять протокол.
Эксперт работал спокойно, без выражения на лице. Подготовил отдельный пакет, дождался, следователь закончит описание. Дождавшись разрешающего кивка, взялся упаковывать найденное. Под трусами больше почти ничего и не оказалось.
Обыск после этого мы всё-таки продолжили и довели до конца. По второму кругу для очистки совести осмотрели шкаф, еще раз заглянули под обе кровати. Но уже без прежнего фанатизма. Потому что главное, за чем мы сюда пришли, уже лежало на столе. Или шуршало в опечатанных пакетах.
Когда Колычев закончил с протоколом, ознакомил с ним понятых и хозяйку, за дверью уже гремела обычная вечерняя жизнь барака. По коридору бегали дети, со стороны кухни доносилась женско-мужская ругань, хлопали двери соседских комнат. Барачная жизнь шла своим коммунальным чередом.