Он дёрнулся на стуле, будто хотел встать, но резко передумал и только вцепился руками в свои колени. И тут я понял, что творится в голове, и в душе этого существа. В эти секунды из него пёрла не только злость. Злость у него и раньше проскакивала. И не тупое упрямство. Упрямства в нём как раз поубавилось. В бесцветных глазах сидящего передо мной зверя я увидел дикую до безумия панику. По всей видимости, посидев в камере, пока мы мотались по обыскам и за три с лишним часа придя в себя, он сообразил, что натворил глупостей. Что в результате моего жесткого наезда во время первого допроса он чрезмерно растерялся. И распустил свой язык больше, чем следовало. Для того, чтобы как-то торговаться за свою шкуру и особенно жопу. И теперь тот срыв и та минутная слабость вдруг начали вставать перед ним пониманием страшного. Почти уже возведённой и до ужаса жуткой стеной. У которой для него неминуемо закончится жизнь. Серая и безрадостная, но всё же жизнь…
– Ты чего, Витя, так разошелся? Чего ты так буксуешь? Успокойся! – негромко, но решительно пресёк я его стенания, не желая, чтобы Шабашов провалился в беспросветную и продолжительную истерику. – Никто тебе пока ничего не вешает. Это ты сам себе сейчас своим поведением на шею петлю наматываешь!
– Да пошёл ты… – тоскливо выдохнул он. Уже без прежней, внезапно вспыхнувшей злобы, а скорее, жалобно и обреченно. – Ты же меня тогда сломал, сука… Я потому и наговорил на себя лишнего… сдуру… А теперь вы все… – он мотнул головой на пакеты, разложенные на столе. – Теперь вы за это ухватились и дальше грузите! Теперь мне всё… теперь кранты мне!
Шабашов резко умолк. И с вновь появившейся в глазах ненавистью поочерёдно оглядел всех присутствующих в кабинете.
– Какие еще кранты, Виктор Фёдорович? Что «всё»?! – изобразив непонимание, спокойно спросил его Колычев. Вероятно, так же не желая преждевременного окончания непротокольного, но важного разговора.
Шабашов затравленно перевёл на него испуганные глаза. Он ещё пытался удержать в себе неконтролируемый словесный поток, но язык его уже начал жить своей жизнью. Отдельно от его воспалённого страхом рассудка.
– Сами знаете, чего «всё»! – почти взвизгнул злодей, уже окончательно идя в разнос. – Думаете, я такой дурак? Думаете, ничего не понимаю? За одного, это ещё… – он осёкся, сглотнул, и голос у него стал совсем сиплым. – А если больше… если вы ещё кого-то на меня навесите… – он опять запнулся. – Это ж тогда только… Расстрел тогда! Высшая мера!
Тютюнник, не повышая голоса, отозвался раньше нас с Колычевым:
– Ну вот. Уже гораздо ближе к существу вопроса! А то сидел тут, понимаешь, наивного придурка из себя строил. Ты же, Шабашов, уже сам себя с потрохами сдал! Сам про детские тряпки по слабости духа слился, а теперь виноватых ищешь! Ты забыл, что ли, как сидя на этом стуле, соловьём заливался?
– А я не про это говорил! – снова сорвавшись на безумный визг, замотал головой Шабашов, тыча пальцем в разложенные на столе пакеты. – Не про это! Я не так хотел… Я не то имел в виду!
– Поздно, Витя, – сказал я. – Назад ты уже ничего не отмотаешь! И ты сейчас сам нам тут объяснил, чего ты так боишься! Тебя, Витя, конечно, понять можно, тебе ведь просто к стенке не хочется, так?
– Да, не хочется! И не ври, ничего я вам не объяснял! – выкрикнул он. – Ничего! Суки вы все! Пишите, что хотите! Я вам ничего больше не скажу! И подписывать больше ничего не буду! Всё равно уже! Всё равно… – говоря всё тише и тише, перешел он на сбивчивый шепот.
Шабашов осёкся и вдруг сдулся так же быстро, как до этого взвился в своём паническом гневе. Плечи у него опали. Лицо из бледного стало серым. Он дышал часто и неровно. Как тяжело раненый зверь. А на его виске, прямо под белёсыми сосульками мокрых волос судорожно билась проступающая синевой жилка.
Колычев выдержал паузу и только потом, не дождавшись продолжения, прервал тишину. Заговорив сухо и очень официально.
– Итак. Фиксирую в протоколе, что по существу заданных вопросов относительно содержимого чемодана пояснений давать вы отказываетесь. На прямые вопросы тоже отвечаете отказом. Отдельно отмечаю, что при обсуждении изъятых детских вещей вы проявили ярко выраженное нервное возбуждение. И, что опасаетесь выявления связи изъятых у вас предметов с иными аналогичными преступлениями. Что ж, так и запишем.
– Я не говорил этого! – дёрнулся деморализованный гадёныш, но уже вяло. – Не смейте…
– Смею, гражданин Шабашов, еще как смею! – спокойно ответил Колычев. – Я не твою автобиографию сейчас правлю. Я строго в рамках закона объективную реальность фиксирую!