– С чего вы это взяли, Пана Борисовна? – поспешил я её успокоить. – Ничего не случилось. Просто день был длинный и хлопотный. И ещё я голодный, как бобик бесхозный!
– Врёт он. По глазам видно, что врёт! – продолжая разглядывать меня осуждающе, фыркнула Лизавета. – Небось опять у Лидки толстозадой был! А та снова его своим борщом кормила!
– Лиза! – возмущенно возвысила голос Пана. – Что ты такое говоришь?! Ты же приличная девушка, Лиза! Пожалуйста, прошу тебя, выбирай слова!
Однако порицание заслуженного педагога высшей категории большого эффекта не произвели. И в смущение урюпинскую пельменницу не ввергли.
– А что Лиза? Опять Лиза! Что я не так сказала? Ему только дай волю! – строго глядя на меня и не скрывая самых черных своих подозрений, продолжила она подвергать меня остракизму.
Потом всё же смилостивилась. – Иди руки мой! – буркнула девчонка и стремительно развернувшись, устремилась в сторону кухни. Удалялась она, неприлично покачивая уже не совсем подростковыми бёдрами.
Вот за это я её, при всём её настырном нраве и ценил. Да, языком она трещит больше, чем надо, но зато в нужную минуту без промедления включается в заботу обо мне. Проворнее любой жены. Даже, будь та награждена специальной медалью за многократное материнство и чемпионство по домоводству.
Я послушно пошёл в ванную. Пока мыл руки и ополаскивал лицо, слышал, как на кухне уже загремела посуда. И как Пана что-то произнесла тихо и поучающее. И как Лиза на её слова так же, то есть, почти шёпотом, огрызнулась. Видимо, отстаивая свою суверенную правоту. Из всего этого я сделал вывод, что в семье всё по-прежнему. То есть, всё нормально. И что домашняя жизнь нашей ячейки советского общества идёт своим чередом.
Когда я вошёл на кухню, стол уже был накрыт. Не по-праздничному, конечно, но по-человечески, а не как в столовке. Картошка, котлеты и квадратная плошка с салатом. Елизавета стояла у плиты и позвякивала кухонным металлом о посудную керамику. А Пана сидела у края стола, сложив руки, и смотрела на меня уже без первого тревожного прищура. Но всё ещё с беспокойством.
– Садись, Серёжа, – поторопила она. – Бледный ты сегодня какой-то!
– Это от избытка добродетели при исполнении служебного долга! – пояснил я свою мнимую бледность, усаживаясь. – Она всегда так проявляется, у старших лейтенантов, переведённых из следователей в уголовный розыск.
– Не паясничай, Серёжа! – вздохнула Пана, но без раздражения. – Тебе бы отдохнуть несколько дней!
– А я и не паясничаю. Я, можно сказать, выражаю благодарность принимающей стороне. – Вам за сердце ваше доброе, а Лизе за её неземную красоту и за её вкусные котлеты.
Несмотря на суету у плиты, поляну Лиза секла и к разговору прислушивалась. Щеки после моих слов у урюпчанки зарделись и она плюхнула мне на тарелку такую порцию картошки, что я пожалел о высказанном ей комплименте. А она поверх картофельного кургана сверху водрузила еще две котлеты. И только после этого отступила на шаг, с гордостью поглядывая на мою королевскую пайку.
– Ешь! Пока всё горячее. Лидка тебя такими котлетами не накормит!
– Лизавета, – сказал я, взяв вилку, – Если ты и дальше будешь меня так откармливать, то мне скоро придётся форму на два размера больше просить у начальства!
– Ничего, – без всякого смущения ответила она. – Зато с лица на человека будешь похож. А то приходишь в последнее время – одни скулы и глаза злые. Как только твои бабы его терпят?! Особенно Эльвира…
Пана Борисовна всплеснула руками и осуждающе покосилась на в край обнаглевшую девицу.
– Лиза, неужели обязательно всё формулировать именно так?
– А как надо? – моментально взвилась Лиза. – Я, между прочим, правду говорю!
– Правду тоже можно говорить по-разному, – сухо заметила Пана.
– Пана Борисовна, – вмешался я, пока они не свернули на свою обычную тропу моего нравственного воспитания и педагогической словесности, – Не трогайте ребёнка. Тем более, что сегодня этот ребёнок выражается почти прилично. Видимо, взрослеет. Как вы думаете?
– Я давно уже не ребёнок! – немедленно возмутилась Лиза.
– Вот-вот! Именно это дети обычно и говорят в таких случаях! – спокойно ответил я, разрезая котлету.
На минуту воцарилась нормальная кухонная тишина. Я ел. Лиза, не поддавшись на мою провокацию, умолкла и наблюдала, как я ем. Пана следила за обоими.