– Понял! – истово закивал головой Игумнов, внимавший Тютюннику с очень серьёзным лицом.
Тютюнник повернулся ко мне и упёрся взглядом в глаза.
– А ты, Корнеев, вот с этой своей рожей сейчас поосторожнее. Я ещё не знаю, как ты работаешь в задержании, но вижу, что завёлся ты всерьёз. А мне здесь не вдохновение пылкого комсомольца нужно, а нормальный захват жулика!
– Я не завёлся, – впервые за сегодня возразил я руководству.
– Вот это ты кому-нибудь, кто помоложе меня, рассказывай! – не поверив мне, буркнул майор. – У тебя сейчас вид человека, который уже мысленно клиенту приговор вынес. Оставь это до после задержания. Сначала возьмём, потом будешь смотреть на него как на личную обиду!
Он и тут попал в точку. После того как Шабашов перестал быть призрачным туманом и превратился в конкретного ублюдка, внутри у меня действительно перемкнуло. Поднялась и никак не хотела опускаться нехорошая волна. Когда зло хочется уже не просто изобличить, а потрогать руками. Но это чувство полезно только в одну секунду – секунду захвата.
Площадь тем временем жила своей обычной и беспокойной жизнью. На лавке у стены вокзала дремал какой-то дед, возле буфета спорили две тётки. А у входа в диспетчерскую громко нервничал водитель какого-то рейса.
Я вдруг поймал себя на той знакомой, почти весёлой злости, которая у меня всегда просыпалась в такие минуты. Когда дело наконец-то переставало быть непроглядным и непроходимым болотом, а становилось охотой. Когда тебя подталкивает вперёд не гуманизм ко всему человечеству и не служение закону.
– Нервничаешь? – отогнав лишние мысли, спросил я у Игумнова.
Он сперва хотел было соврать, но потом передумал.
– Ну да. Есть немного!
– Это нормально! – успокоил его я. – Совсем без нервов в нашей профессии живут только откровенные дебилы и клинические садисты. А нормальный опер перед захватом клиента должен быть чуть злее, чем обычно. Главное – не перепутать злость с суетой. Тем более, что при поступлении на службу, почти всех дебилов и садистов отсеивают еще на тестах.
– А ты? Ты нервничаешь? – впился взглядом мне в лицо Антон. – Только честно?!
– Давно уже не нервничаю… – Это по первости меня разбирало. Бывало, что всё уже закончилось, а внутри еще кураж кипит и хочется еще кого-нибудь прикрутить.
Стоящий рядом Гусаров тихо хмыкнул.
– Вот за это, Серёга, ты мне и нравишься. От тебя всегда такая здоровая и спокойная безнравственность исходит, что себя начинаешь чувствовать праведником. И от этого сразу же жить становится легче. Помнишь, как мы тогда Воронецкого задерживали? Как жульчиху дверью чуть до смерти не придавили?
– Ты, Боря, не льсти без нужды и от дела не отвлекайся! Что было, то уже прошло! А от меня давно уже исходит только комсомольская благость и суровый жизненный опыт. А безнравственность, она у нас государственная, она общая! Одна на всех и за ценой мы стоять не станем…
– Так, а ну-ка прекратили пи#здеть! – незаметно подкрался сзади пластун Тютюнник, обогнувший по тылам киоск. – Этот гад с минуты на минуту появиться должен! Время!
Глава 2
Среди прочего шума беспокойной автовокзальной жизни подъезжающего межгородника мы не услышали. Шабашов на этот раз оказался по-немецки пунктуален и из расписания не вывалился. Его красно-белый лобанчик львовского производства показался у въезда на площадь автовокзала с улицы. Потом он неспешно подрулил к перрону и встал так плотно к невысокому пандусу, что я даже мысленно похвалил водителя за его мастерство.
– Вот и мы своего счастья дождались, пошла массовка! – тихо и ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил всем нам вечно весёлый Боря.
Передняя пассажирская дверь автобуса открылась. Из салона начали выходить люди. Две тётки с сумками, мужик в блеклой куртке, солдатик без багажа и ещё кто-то. Они спускались, стремясь побыстрее выйти из надоевшей за долгую дорогу консервной банки в свободное пространство, не глядя на водителя. Для пассажира шофёр почти никогда не бывает таким же, как он, человеком. Обычно он просто управляющая часть автобуса, но только одушевлённая. Наверное, именно поэтому Шабашов так удобно и долго прятался внутри профессии. Последним вышел он.
Невысокий, сухой, в тёмной фланелевой рубашке. С большой блондинистой, даже почти рыжей головой на узких плечах. И с тем же, как весь сам, самым бесцветным лицом. С которого зло никогда не кричит о себе заранее. А просто тихо и не привлекая к себе внимания живёт. Как ленточный паразит в жопе потомственного скотовода.