Он спустился на перрон, неторопливо обошёл свой автобус, попинал заднее колесо. Потом вернулся в салон, закрыл изнутри створки двери и вылез наружу с водительской стороны. Неторопливо замкнул ключом дверь и повернулся в сторону автовокзала. Затем так же медленно двинулся в сторону прохода, рядом с которым наша милицейская засада, рассеявшись среди снующей толпы, изображала непричастность к происходящему.
Когда искренне любящий детей гражданин Шабашов шагнул в прямую, но короткую кишку прохода, мы к нему и двинулись. Со всех сторон и все разом. Организованно, но на неискушенный взгляд хаотично.
Не бегом и не явно целеустремлёнными скачками. Я вышел слева, Тютюнник отрезал путь спереди, Гриненко начал приближаться с другого бока, Игумнов дышал сзади, Гусаров закрыл проход.
– Ну, здравствуй, Шабашов! Уголовный розыск. Руки сюда давай! – подступил к нему с фасада Тютюнник, держа в обеих руках кольца наручников.
Даже с учетом полнейшей очевидности события, свой крах он осознал не сразу. Или понял всё слишком поздно. А, может быть, сознание его не хотело принимать такой реальности. Во всяком случае, дёрнулся он сперва назад, к автобусу. Инстинкт вообще хороший помощник в таких ситуациях. Хоть и не всегда сочетается со здравым смыслом, и логикой. К своей привычной скорлупе, если она у него есть поблизости, человек бросается даже тогда, когда уже ничему не верит и ни на что не надеется. Вот и Шабашов, за полсекунды придя в себя, попытался метнуться к своему автобусу.
Я врезал гадёнышу, стараясь от всей души попасть по печени. Игумнов, как и договаривались, подхватил его правую руку. Стас Гриненко навалился сзади. Шабашов, даром, что был по своей ублюдочной природе узок туловом, оказался необычайно вёртким. Не обратив, как мне показалось, никакого внимания на мой удар, резко дёрнулся в сторону. Без стона или вскрика. По-рыбьи безмолвно. И, крутясь, как вьюн, попытался выскользнуть из рук, его фиксирующих. Как ни странно, но эта беззвучная борьба озлила меня сильнее любого крика и мата. Если обычный злодей подобного толка при задержании обычно верещит, орёт и матерится, то этот всё делал молча. Он и сейчас сопротивлялся так, будто оставался пустым, скользким, как сопливый ёрш и прозрачным, как дым.
– Стоять! – рыкнул Тютюнник.
И тут я почувствовал, что Шабашов оживился еще сильнее и уже не просто вырывается. Правая рука, которую ему всё-таки удалось вырвать у Антона, пошла вниз слишком целенаправленно. Не в пустоту и не для того, чтобы кого-то из нас оттолкнуть, а прямиком в карман. Так как в таких случаях и с такой устремлённостью фасуемый контингент обычно тянется за колюще-режущими или стреляющими предметами, далее церемониться я не стал. И не колеблясь, применил универсальный аргумент активной самообороны советских колхозников. Посредством безжалостного соприкосновения своего правого колена с тестикулами лесного нетопыря. И одновременно с этим перехватив его кисть, крепко вжал её ему же в бок. А уже тогда, не отпуская шоферюгу из тисков, сунул свободную руку в карман его брюк.
– А это у нас что за рабочий инструмент? – сказал я, когда пальцы нащупали холодный металлический стержень.
Из штанов урода я вытащил отвёртку. Но непростую, а превращенную с помощью электронаждака в коварную зэковскую заточку.
– Такая нам в хозяйстве и самим пригодится… – тяжело дыша, буркнул Гусаров, не отпуская пленённого. – Надо будет эту пику под протокол изъять и эксперту направить. Глядишь и холодняком признает!
– В машину! – после тщательного досмотра задержанного скомандовал наш командир.
Нас уже видели. У диспетчерского окна кто-то застыл с бумажкой в руке. Буфетчица по-страусиному вытянула шею, напрочь забыв про свою негоцию. Две тётки на лавке перестали спорить. Но всё это было уже неважно. Всё самое главное уже состоялось. Злодей крепко зафиксирован в крепких оперских руках, а не бежит в толпу, размахивая холодным оружием колющего действия.
– Что случилось? – крикнул кто-то издали в нашу сторону.
– Кино снимаем! – ответил Гусаров любопытствующим, не оборачиваясь. – Про шпионов.
Когда заталкивали Шабашова на заднее сиденье, он тихо сказал:
– Вы ошиблись, товарищи! – без тени возмущения, как это обычно принято у честных бродяг при аресте, неуверенно попытался призвать нас он к милосердию, – Я ни в чем не виноват!
Я наклонился к нему.
– Нет, Витя, это не мы, это природа ошиблась! И ошибка эта случилась не сегодня, а сильно раньше. Когда тебе, сука, на белый свет из мамы вылезти позволила!