– Куда?
– Дальше в лес.
– Продолжай! – попросил Тютюнник, всё так же ровно и не повышая голоса.
Шабашов замотал головой. Лицо у него стало серым и влажным. И каким-то по-мышиному мелким. Люди подобного склада, как я давно заметил, в страхе делаются меньше размером. Как бы…
Он опять молчал. И на этот раз молчал упорно. Я ударил его ещё, снова в бок и сильнее прежнего. По-хорошему надо было бы продолжать, пока он не свалится со стула или не заскулит, упрашивая тирана, безжалостно его избивающего, остановиться. Но я решил не рисковать. Потому что был и такой вариант, что он замкнётся. Надолго. И тогда его только уродовать по-настоящему. Его-то не жалко, но не то место и ситуация не та. Поэтому я решил поверить утверждению, что сначала всё-таки было слово. И по старой доброй схеме начал давить на психику упыря.
Повернув голову к Тютюннику, я взглядом попросил его пока не вмешиваться в игру.
– Ты, Витя, наверное, думаешь, что я сейчас об тебя руки свои отбивать стану? – опять приблизившись вплотную, принялся я иезуитски сочувственным голосом грузить Шабашова. – Думаешь, что потерпишь какое-то время, а потом закатишь глаза, упадёшь на пол и тебе сюда скорую вызовут? А то и вовсе от тебя отстанут? Думаешь, небось, что закосишь на побои и через лепил скорой отсюда на больничку соскочишь?
По тому, как пленный изувер нервно сглотнул слюну, опять дёрнув острым кадыком, и обреченно покосился на меня, я понял, что, если и ошибся в своём предположении, то несильно, и не намного. Примерно в этом направлении и думал любитель мальчиков, и лесных прогулок.
– Нет, сученыш, больше я твою печень массировать не буду! – ласково пообещал я ему, – Пожалуй, я тебя впредь и пальцем не трону! Я сейчас следака прокурорского сюда приглашу и он тебя сначала допросит, а потом не сходя с места сто двадцать вторую тебе выпишет! На семьдесят два часа. Это, если ты ему признательные показания сразу же не дашь. Ведь ты же понимаешь, что дело серьёзное и, если ты здесь, то домой ты уже сегодня по-любому не попадёшь? – я внимательно всмотрелся в белёсую харю педофила, отслеживая самые микроскопические движения его лицевых мышц.
Сосредоточенная настороженность клиента подсказала мне, что я на правильном пути.
– А пока тебя здесь прокурорский следак допрашивать будет, я к тебе в гости наведаюсь! Сначала домой, а потом и в раздевалке твой шкафчик перетрясу! И автобус твой тоже очень вдумчиво обшманаю!
У дебила на лице не дрогнул ни один мускул. Именно потому, что он дебил. Но это ничего, сейчас мы его взбодрим!
– Ты ведь, как нам известно, мужчина опытный и сиженный? – проникновенно продолжал я вещать в лицо напрягшемуся от такой интимной кулуарности Шабашову, – Судя по учетам, судим ты по малолетству за кражу соцсобственности. Я не ошибаюсь, Витя, всё правильно я излагаю?
Не тратя времени на ожидание ответа, я продолжил свою речь.
– И отбывал ты тоже на малолетке, пока тебе восемнадцать не стукнуло! – улыбнулся я жульману без малейшей эмпатии, – Это только потом, Витя, ты на взросляк уехал и там в зону поднялся. Всё верно?
Внимательно слушавший экскурс по славным вехам своей биографии Шабашов, затравленно кольнул меня недобрым прищуром. Мне это понравилось. Потому что советская малолетка, это самая страшная жесть после ежовско-сталинского ГУЛАГа. В чем-то вплоне сравнимая с Освенцимом. Да, в советской малолетке нет расстрелов, печей и газовых камер. Но то, что там творят несовершеннолетние зверьки друг с другом, не снилось даже гестаповцам. В их самых кошмарных снах. Даже самый жестокий беспредел женских зон сильно уступает той жести, которая творится в лагерях СССР для несовершеннолетних преступников.
Шабашов пока еще моего посыла не понял, но уже насторожился. Кривиться от доставленной мною боли он не перестал, но думать о ней забыл.
– Я, Витя, времени не пожалею и сам тебя в казённый дом отвезу! Окажу тебе такую честь! – снова выпустил я на своё лицо недобрую гримасу, – Сначала к «куму» с тобой зайду, а потом и до самой «хаты» тебя провожу! Лично! Я, гражданин Шабашов, всем «красным» и «черным» в этом заведении вот эти картинки покажу! – как колоду карт, вытащил я из внутреннего пиджачного кармана тонкую стопку фотокарточек. Которую я на время выпросил из дела у старшего следователя Колычева. Хорошо, что уголовное дело пока что пребывает в откровенно сыром виде и в фототаблицу он их еще не вклеил.
– Сюда смотри, Витя! Смотри и думай! – бросил я веером на стол черно-белые картинки. На которых с разных углов и ракурсов была запечатлена фигурка одного и того же маленького мальчика. Неживого и лежащего на пожухлой траве со спущенными штанами.