– Да… Я всё понял… – глухо из себя выдавил Витёк-потрошитель.
– Одежда где? – чтобы прервать запоздалый и теперь уже даже вредный выпад майора, сразу же вклинился я в разговор после короткого ответа упыря. – Та, в которой ты в день убийства был?
Своего начальника я перебил осознанно и намеренно. Сказать, что после своего признания Шабашов стал мне более симпатичен, было бы совсем неправильно. Это, если мягко сказать. Но в то же время десятилетиями культивируемый профессионализм брал своё. Время, когда надо было давить, как физически, так и морально на упыря, оно уже минуло. Сейчас, без особой и объективной на то нужды, Шабашова ломать не следует. До нужной нам кондиции он уже и так сломлен. Если этот процесс продолжить, то маятник может качнуться в обратную сторону. Не обязательно, но может. Бывали прецеденты. И тогда мы с ним горько наплачемся. Потому что замкнётся, упрётся и следователь ничего толком не закрепит. Главный подвох в том, что он не грабитель и не вор. А унас пока на него только наше чутьё и его признание. И, чего уж там, вырванное не совсем корректно. Это значит, что обыск, вполне возможно, ничего нам не даст. Ровно потому, что его интерес к жертвам совсем не материального характера. И по этой причине обилием вещдоков обыск, скорее всего, нас не порадует. Так что, налаженный контакт со злодеем, посредством которого пока еще как-то удаётся его держать на поводке и разматывать, стоит дорого. И так вот, грубо по-слоновьи, рушить его не следует.
– Чего молчишь? Одежда та где, я тебя спрашиваю?! – не отпуская инициативы, многозначительно и не скрывая неудовольствия, взглянул я на Тютюнника. И тот меня вроде бы понял правильно.
– Дома… – облизнув тонкие губы, после секундной задержки ответил упырь. – В комнате… Там за ширмой у матери корыто с крышкой стоит. Под кроватью. Что стирать, она туда складывает.
– А почему это барахло еще не постирано? – спросил я, уже почти заранее понимая бытовую механику ответа.
– Мать… – сглотнул он. – Она обычно по субботам стирает… Её очередь. Воду на кухне греет и стирает. Раньше субботы нельзя…
Что ж, нормальная бытовая правда счастливой советской жизни. В коммуналке, в которой, кроме туалета и холодной воды, иные удобства не предусмотрены, стирают не по вдохновению. А по оговорённому с соседями графику. Там на всё свой день, свой таз и своя очередь к плите. И свой стульчак к общему унитазу. То есть, если у витиной родительницы стирка согласована с коммунальным сообществом на шаббат, то это означает, что до ближайшей субботы всё его грязное тряпьё нас неминуемо дождётся. Оно будет лежать и ждать нас там, где Шабашов его положил. И никакая трагедия мира её график движения к чистоте не изменит.
– Что ещё дома есть? – продолжил я аккуратно наседать на окаянника.
– В столе… в нижнем ящике… там банка…
– Какая банка, Витя? – потопил я его с конкретикой, – Не тупи! Чего ты мямлишь, как дефективный партизан в гестапо? Рожай уже, что за банка?
– Вазелин… – еле слышно сказал он.
Вот тут у меня внутри неприятно щёлкнуло. Иногда самое мерзкое в нашей работе всегда не неожиданность. А наоборот. Когда то, что ты где-то глубоко уже почти знал, всё-таки подтверждается.
Початая баночка вазелина у тихого и бесцветного водителя автобуса. Вот и весь, так сказать, психологический портрет советского труженика. Никакого тебе модернизма. А в довесок к нему голая, липкая, стеклянная дрянь в книжном ящике.
– Ещё? – не отставал я.
Он замялся. Совсем ненадолго. Но достаточно для того, чтобы я снова увидел не раскаявшегося человека, а ту же скользкую тварь, только уже с зажатым в тисках хвостом. Эти всегда пытаются торговаться даже тогда, когда торговаться уже нечем.
Я взял со стола гранёный, как стакан графин и без замаха, но крепко поставил его перед самым носом паскудника. Графин глухо стукнул по столешнице. А Шабашов дёрнулся так, словно это ему по голове графином прилетело.
Он долго молчать не стал. Уже не мог.
– На антресоли… в старом чемодане…
– Что именно? – спросил Тютюнник.
– Трусы там…
Вот и всё. Одна детская вещь, спрятанная дома. Банка в столе. И его одежда, ещё не дошедшая до субботней стирки. Всё. Этого уже хватало и для следствия, и даже для приговора.
Тютюнник повернулся ко мне:
– Звони Колычеву. Вы с Игумновым к нему приказом прикреплены, вам его и тревожить. Скажешь – задержали подозреваемого по Баунову, что он начал сдавать места по вещдокам. Короче, Скажешь ему, что нужны неотложные обыски. Либо он к прокурору за санкцией бежит, либо сам пусть оформляет как неотложные! И пусть криминалиста из городского УВД прихватит! Наш на краже работает.