— Абрамыч, смотри рули глубины носом не обруби!
— Ничего, он и без руля до Кронштадта дойдет, если акулы не сожрут.
— Комиссар сам кого хочешь съест, а уж акула к нему и на кабельтов не подойдет — больно махорка ядреная!
— Ржите, салаги, — беззлобно пыхтел Абрамыч, нос которого, и в самом деле, являлся главной достопримечательностью лица. — Вам акулу покажи — от страха до сороковой параллели океан изгадите.
Когда я доплыл до кормы и собрался вылезать, что-то сильно ударило меня по голове. Уходя под воду, я почувствовал, что теряю сознание. Даже теперь, после стольких лет, мне страшно вспоминать те мгновения, за которые передо мной пронеслась вся моя недолгая жизнь. Вот в детском саду я отказываюсь пить кипяченое молоко. «Надо выпить!» — грозно говорит воспитательница, и на мои губы налипает отвратительная молочная пенка. Самое удивительное, что наряду с воспоминаниями из собственной жизни, я увидел несколько эпизодов, никогда со мной не происходивших, и не могших произойти. Я — курсант военного училища. У нас строевая подготовка. Я стою с занесенной для церемониального шага ногой уже несколько минут. Мышцы сводит усталая судорога, а барабанные перепонки напрягает голос сержанта: «Выше носок!». А вот я куда-то ползу под грохот и лязг. Тот же сержант сует мне три связанные гранаты и тем же тоном приказывает: «Надо лечь под танк».
Первым, что я увидел, когда очнулся, были губы Абрамыча. Они находились всего в нескольких сантиметрах. Губы дрогнули, отчего меня пронзил острый запах чеснока, тесно прижались к моим губам, и я с отвращением замотал головой.
— Не надо, — попросил я не то реального комиссара, не то сержанта из недавней галлюцинации.
Случилось вот что: акустик Петя Крутов, также пожелавший освежиться, разбежался, вошел в воду «солдатиком» и пятками угодил мне прямо по макушке. Удар был сильным и чудом не свернул шею. Оглушенный, я ушел под воду. Несколько человек стали нырять и не могли меня найти, пока Абрамыч не заметил тело, лежащее на глубине трех метров на плоскости одного из горизонтальных рулей лодки, и не вернул меня к жизни методом искусственного дыхания. Мне опять повезло. Если бы не руль, в течение нескольких секунд я погрузился бы навсегда.
Лодка уже следовала своим курсом. Команда разбрелась, и со мной остались только Саблин и комиссар.
— Спасибо, Всеволод Абрамыч, — поблагодарил я. — В порту с меня пачка хорошего табаку.
— Вы себе «спасибо» скажите, — отозвался комиссар. — Я двадцать лет на службе, а чтобы человек так долго под водой пробыл — не припоминаю такого.
— Сколько же времени прошло?
— Кто его знает? — сказал Саблин. — Может, три минуты, а может — и все пять. Никто на хронометр не глядел, ныряли люди.
— Да, странно получилось.
— На подводном флоте еще и не такое может произойти. Вот вы лучше скажите, Иван Иванович, — голос комиссара стал тихим и вкрадчивым, — как думаете — есть жизнь на Марсе?
Только я собрался ему ответить, как отчетливо вспомнил еще одно обстоятельство сегодняшнего «купания». Я видел под водой большой иллюминатор. За ним виднелась часть ярко освещенной каюты, в центре которой стоял рояль, точно как тот, на котором Тремор еще недавно исполнял «Дубинушку». За роялем спиной ко мне сидел седой мужчина в черном кителе. Возле иллюминатора стояла девушка из отдела симпатической связи. Теперь она была одета в платье пастельных тонов, а на ее шее висело жемчужное ожерелье. Увидев меня, она отбежала от окна и стала что-то говорить. Скорее всего, это было галлюцинацией, рожденной засыпающим без воздуха мозгом. Тем не менее, я решил спросить.
— У нашей лодки есть иллюминаторы?
— Имеются, — ответил Абрамыч. — Я вот часто думаю: если где-то в космосе и есть жизнь, то только на Марсе. Во-первых, это ближайшая к Земле планета, чья орбита выходит за пределы земной. Во-вторых, астроном Скиапарелли нашел на Марсе каналы и моря. Уверен, это доказывает наличие атмосферы. Также и Оноре Флогер наблюдал на Марсе «желтые облака», являющиеся, по всей видимости, следствием жизнедеятельности высокоразвитой цивилизации.
— Абрамыч, вы много знаете, даже слишком много для обычного моряка, — сказал я.
— Я окончил два университета, в Гейдельберге и Тарту, — комиссар был польщен. — Да и в походе мы самообразованием занимаемся, времени не теряем. Вот вы сегодня приходите на собрание.
— Скажите, а Беспрозванный играет на рояле?