Столики ресторана были помещены внутрь никелированных клеток-мышеловок и занавешены друг от друга дырявыми коврами, якобы проеденными домашними грызунами. Напротив Леопольда сидел пожилой мужчина крепкого телосложения, чье лицо было перечеркнуто тонким белым шрамом.
— Я тебя не понимаю, — сказал он Леопольду. — Почему ты мне об этом рассказываешь? Тебе сложно пойти на чердак?
— Понимаете, я этот дом продаю сейчас людям. Если меня там увидят, могут возникнуть вопросы. Я бы кого-нибудь из своих отправил, так никому не доверяю.
— А мне, значит, доверишь?
— Вас я знаю. Вернее, моя бабушка знает. Она говорит, любые вопросы по недвижимости решаете.
— Ладно. Бабушке привет. Моя доля какая?
— Десять процентов? — спросил Леопольд. — Или даже пятнадцать.
— Пятьдесят, — улыбнулся седой. — Мы не сухое молоко перепродаем. Мы клад ищем.
— Ну, — замялся Леопольд, — там дел-то всего пойти и взять. А идея моя.
— Так и сходи сам.
— Повторяю, мне нежелательно. Может быть, вас двадцать пять процентов устроят?
— Вот ты говоришь — идея твоя. Но что если я сейчас пойду и сам твоей идеей и воспользуюсь? Без тебя.
— Вы так не сделаете.
— Не сделаю. Много у тебя еще людей, которые так не сделают?
— Таких людей нет давно. Поэтому бабушка вас и попросила помочь.
— Вот поэтому пятьдесят процентов.
— Ладно, согласен. Мы договорились?
— Слово офицера. Когда?
— Чем скорее, тем лучше.
— Самое близкое общение может происходить только на грани непонимания друг друга, вдоль этой грани или вообще в синхронизированных смысловых плоскостях… — расковыривая руками кладку, покрытый кирпичной пылью Краснов продолжал развивать теорию сетевого интеллекта, сожалея об отсутствии под рукой доски с разноцветными маркерами для иллюстраций. — Здесь пусто. Так, теперь подставляем под бой коня. Пойдемте на эф-шесть!
— Дайте отдышаться, — Журавлев отворил половинку слухового окошка и влез на крышу. — Уф, хорошо. Воздух!
— И вид потрясающий, — присоединился к нему Барбакару.
— Послушай, дорогой, — обратилась Мила к супругу. — Нам сколько осталось ходов?
— Дебют отыграли, с обеих сторон.
— Так может, вернемся играть миттельшпиль после обеда? Поспать надо.
С высоты голубиного полета улицы и переулки всегда кажутся ближе, чем когда по ним идешь, а машины и люди — наоборот. Наблюдая за огнями ночного города, Журавлев и Барбакару сидели верхом на слуховом окне.
— Кто наблюдает ветер, тому не сеять, — процитировал писатель, — и кто смотрит на облака, тому не жать. Скажите, художник, на что вы ваши деньги потратите?
— Какие деньги? — встрепенулся задремавший Барбакару.
— Если клад найдем.
— Мало ли. Мастерскую побольше куплю.
— Ну что у вас за привычка отвечать ответом на вопрос? И зачем вам большая мастерская? С вашими миниатюрами можно работать хоть в тумбочке.
— Не скажите. Чем больше мастерская, тем лучше миниатюры, проверено, — напрягся Барбакару.
— Я надеялся, что вы у меня о том же спросите. Вот поинтересуйтесь. Куда я дену деньги, когда мы продадим сокровище?
— И куда же?
— Не знаю, — серьезно ответил Журавлев. — Даже думать боюсь. Но куда-нибудь дену, это точно.
— Пальто не забудьте купить, — вставила поднимающаяся по гулкому скату Мила. — Вы свое где-то забыли весной, помните? А мы с Красновым собирается этот дом выкупить.
— Хорошая идея, — ответил Журавлев.
— Да, тогда можно будет на первых этажах сделать частную гостиницу.
— Да я не о доме, я о пальто, — Журавлев вздохнул. — Надо не забыть. Вот. Одна полезная покупка есть.
Внизу шуршали машины, и гудел тот самый далекий гул, который вечно слышен в центре Москвы, порождая у приезжих невероятные версии его происхождения, а у местных жителей давно и неразделимо слившийся с гулом в висках. Крыши старых домов тянулись к скрытому горизонту, испуганно расступались вокруг стеклянных бизнес-центров и вновь соединялись, чтобы на первой остановке от Садового кольца сойти на нет.
Если бы Журавлев смотрел не вниз, а перед собой, то, возможно, заметил бы крошечный домик на крыше, скрытый лесом антенн и дымоходов. Вокруг крыльца стояли кадки с фикусами и пальмами, а сам домик напоминал нечто среднее между таллиннским кафетерием и традиционным японским жилищем с раздвижными стенами. На крыльцо вышел Иваныч в трикотажном спортивном костюме и стал кормить голубей гречневой кашей.