— Хочу маме сказать, что со мной все в порядке, — смуглый пацан в майке с изображением Карлсона протянул руку за телефоном. — Не жадничай.
Получив телефон, подросток не стал никуда звонить, а передал трубку куда-то назад и подойдя почти вплотную, задал вопрос:
— Меня Равиль зовут. А тебя?
— Ты кто? — раздраженно спросил Клейн.
— С какой целью интересуешься? — вопросом на вопрос ответил смуглый. — Хочешь побазарить?
— Не хотим мы с вами базарить, — ситуация расстраивала Алимова все больше. — Мы вас не звали сюда.
— Вам, значит, западло с нами побазарить? — оскорбленным тоном взвился Равиль. — Не уважаете нас, выходит?
— Да нет, — растерялся Алимов. — Мы просто не ждали…
— Чего вы не ждали?
— Ничего не ждали.
— То есть вы не рады нас видеть?
— Да не в этом дело, — запутался Клейн.
— Что это ты оправдываешься? — поинтересовался тот, кто стоял рядом с Равилем.
— Я не оправдываюсь.
— Да? А что ты сейчас делаешь? Что ты только что сказал? — голос стал однозначно угрожающим.
Через полчаса коллеги вышли из подъезда соседнего дома, без портфеля, телефонов и денег.
— Самое обидное — так и не узнали, что в футляре, — Клейн обреченно шагал по Кузнецкому мосту. — Зря ты оправдываться начал.
— Это ты орать зря начал, — Алимов остановился. — Все, я ловлю тачку и еду домой.
— Слышал, что этот Равиль нам втирал? Какой-то неприкосновенный запас. Ты понял?
— Он сказал, что те слова, которые ты громко произнес, составляют общий неприкосновенный словарный запас. И ты его единолично расходуешь. А значит, ты должен. И ты согласился.
— Не согласился бы — хуже было бы. Смотри, у меня в заднем кармане сто рублей осталось. Давай по пивку, дома-то что делать?
В тот момент, когда Клейн и Алимов пошли пить пиво к метро «Кузнецкий мост», в дверь доцента Краснова позвонили.
— Уголовный розыск, немедленно откройте! — представившийся таким внушительным образом и сопроводивший свои слова новыми нажатиями на кость звонка неизвестный (или неизвестные), тем не менее, таковыми для Милы Макаровой и остались, оттого что была она дамой здравомыслящей, рассудительной, неглупой и уж, по крайней мере, относительно ранних визитеров способной предположить любое.
— В двери нет глазка, — громко сказала она в замочную скважину, — не могли бы вы опустить ваше удостоверение в щель под надписью «Для писем и газет»?
За дверью стало так тихо, как будто это навсегда. Обеспокоенная Мила вернулась в столовую, где кладоискатели пили коньяк после безрезультатного «дебюта каминных труб», как назвал предложенную доцентом систему поиска клада писатель Журавлев.
— Началось, — грустно сообщила Мила. — Если уже уголовкой пугают, скоро придут выселять силой. Надо собирать вещи.
— Погоди, — сказал доцент. — Как же миттельшпиль? Дедушкин клад?
— Не до твоих забав сейчас, — Мила говорила с Красновым как с маленьким ребенком. — Я теперь даже на площадку боюсь выйти. Все, игра окончена. Цейтнот.
— Пойду Арсения предупрежу, — сказал Журавлев. — Потом посплю до вечера, а то после спиритического сеанса я уже сам как дух. Давайте только коньяк допьем, раз уж всех расселяют.
Спустившись на третий этаж, Журавлев дважды нажал на кнопку звонка, и сделал шаг назад, когда из-за двери выглянула всклокоченная голова Романова. Пройдя в столовую, детский писатель уселся в продавленное кресло.
— Как ваши дела, Арсений? Пишете?
— Почти дописал, — ответил Романов. — Редактирую. Скоро дам почитать.
— Я современников не читаю, — отмахнулся Журавлев. — Сам современник. Вообще-то, не стоило начинать с крупной формы, увязнете.
Он окончил Литературный институт и был единственным из всех знакомых Арсения настоящим писателем с дипломом.
— Рассказы надо писать, миниатюры. Вот я — сказки пишу.
— Для детей? — зачем-то спросил Арсений.
— Вот и не угадали. Для зверей. Сборник так и будет называться. Давайте я прочту одну, она короткая.
Откашлявшись, Журавлев достал мятую тетрадь и прочитал название:
— «Сергей Журавлев. Сказки для маленьких зверей». Простите, Арсений, а у вас пива нет?
— Нет, к сожалению.
— Ну и ладно. Сказка называется «Последняя клетка».
— Не понимаю, — сказал Мишка. — Вроде бы из одной клетки вышел, а в другой все равно остался
В одном маленьком городе, жила-была Баба-Яга, и звали ее Анастасия Гедеоновна. Была она еще молодой: прошлым летом ей исполнилось всего лишь двести двадцать три года. Приехала Баба в город лет пять назад и сразу же стала учиться и работать. Училась Анастасия Гедеоновна неизвестно где, а работала — в зоопарке, кормилицей. То есть, официально работа называлась как-то иначе, но сама себя она величала именно так.